Тинрайт испугался собственных слов. Не слишком ли далеко он зашел? Принцесса вовсе не выглядела польщенной, как он надеялся. Но она не рассердилась. Он задержал дыхание.

— Думаете, стоит его побить, прежде чем отправить обратно? — спросил Броун.

— Честно говоря, — сказала Бриони, — он… меня позабавил. Меня уже давно никто не веселил, а сейчас я чуть не рассмеялась. В наши дни это редкий подарок. — Она осмотрела Тинрайта с ног до головы. — Вы хотите быть моим поэтом? И сообщать миру о моих достоинствах?

Он не совсем понимал, что происходит, но не хотел тратить время на выяснение истины.

— Да, моя госпожа, моя принцесса. Это моя давняя мечта. Безусловно, ваше покровительство сделает меня самым счастливым человеком на земле, самым обласканным судьбой поэтом Эона.

— Покровительство? — Она приподняла бровь. — Что это значит? Деньги?

— Конечно нет, моя госпожа! — «Всему свое время», — подумал он про себя и пояснил: — Бесценным благодеянием станет сама возможность лицезреть вас — на расстоянии, конечно! — чтобы лучше написать мою поэму. Я пишу ее долгие годы, ваше высочество, это труд всей моей жизни. Но поскольку я видел вас лишь изредка, на праздниках, мне было трудно. Позвольте мне наблюдать за вами — хотя бы через головы людей в зале, где вы мудро управляете счастливым народом Южного Предела. Такая милость достойна самой богини Зории.

— Иными словами, вы хотите поселиться в замке? — уточнила Бриони, и ее улыбка стала по-настоящему веселой. — Броун, узнайте, не приютит ли его Пазл. Они могут составить друг другу компанию и жить в одной комнате.

— Принцесса Бриони!… — воскликнул Броун, которому ее слова явно не понравились.

— Я хочу поговорить с братом. Мы с вами встретимся перед заходом солнца, лорд комендант. — Она направилась к выходу, но в дверях остановилась и снова посмотрела на Тинрайта. — Прощайте, поэт. Надеюсь вскоре услышать вашу поэму. Буду ждать с нетерпением.

Глядя на уходившую Бриони, Мэтти Тинрайт пытался понять, был этот день лучшим или худшим в его жизни. Ему хотелось думать, что лучшим. Однако его не отпускало чувство, какого не должно быть у человека, только что назначенного придворным поэтом.

Вансен думал, что Коллум Дайер способен идти за призрачным войском, как слепой за солнцем, несмотря на утонувший в тумане лес и неясно различимую извилистую дорогу. Капитану казалось, что Коллум держался вполне уверенно, хотя само поведение гвардейца исключало понятие уверенности. Он напоминал безумца: покачивался, бормотал что-то себе под нос, словно кающийся грешник, следующий за огромной куклой бога Керниоса в дни Великой смерти.