«В Иоганнесбурге по-прежнему убивают белых», — сделал Орр вывод по газетному заголовку в витрине на углу. Уже прошло несколько лет после восстания, а в Южной Африке еще есть белые, на которых идет охота. Люди жестоки.

Орр поднимался по серым холмам Портленда, и теплый дождь мягко касался его головы.

В кабинете с большим угловым окном, за которым шел дождь, он сказал:

— Пожалуйста, доктор Хабер, перестаньте с помощью моих снов улучшать действительность. Не поможет. Это неправильно. И я хочу вылечиться.

— Это существенное условие вашего выздоровления, Джордж! Вы должны этого хотеть.

— Вы мне не ответили. Вы пользуетесь моими эффективными снами, чтобы изменить мир. Но не хотите признаваться в том, что делаете это. Почему?

— Джордж, вы должны понять, что задаете вопросы, которые с вашей точки зрения кажутся разумными, а с моей точки зрения не имеют ответа. Мы по-разному воспринимаем реальность.

— Не так уж по-разному, если у нас всегда есть о чем поговорить.

— Да, к счастью. Но не всегда можно спрашивать и отвечать. Не сейчас.

— А я могу отвечать на ваши вопросы и отвечаю. Но во всяком случае, послушайте. Вы не можете продолжать изменять мир.

— Вы говорите так, будто существует какой-то общий моральный принцип, — Хабер смотрел на Орра со своей обычной улыбкой, поглаживая бороду. — Но разве это не главная цель человека на Земле — создавать мир, изменять его, делать лучше?

— Нет!

— Какова же в таком случае его цель?

— Не знаю. У предметов нет цели. Представьте себе вселенную машиной, каждая часть которой имеет свою функцию. Какова функция галактики? Не знаю, имеет ли жизнь цель, и не думаю, чтобы это было важно. Важно, что мы ее часть. Как нить в одежде или травинка в поле. Мир существует, и мы существуем в нем. А то, что мы делаем, подобно ветру в траве.

Последовала небольшая пауза, и Хабер ответил, причем тон его не был ни искренним, ни ободряющим. Он звучал равнодушно, чуть ли не презрительно.

— У вас необыкновенно пассивный взгляд на мир для человека, выросшего на иудо-христианско-рационалистическом Западе. Вы — нечто, вроде прирожденного буддиста. Вы изучали когда-нибудь восточный мистицизм, Джордж?

Последний вопрос с его очевидным ответом был открытой насмешкой.

— Нет. Я ничего о нем не знаю. Я знаю, что нельзя изменять ход событий.

Непрозрачные, темные глаза встретили его взгляд.

— А что случилось вчера, Джордж?