Губы в кудрявой бороде сложились в напряженную улыбку экстаза, и Орр отвернулся, как будто увидел нечто, не предназначавшееся для других, ужасающее и патетическое.

— Тогда мир станет подобен небу, а люди превратятся в богов!

— Мы уже боги, — сказал Орр, но Хабер не обратил на него внимания.

— Бояться нечего. Опасность существовала — мы знаем это — пока вы один обладали способностью е-снов и не знали, что с ней делать. Если бы вы не попали ко мне, если бы вас не направили в опытные руки, кто знает, что произошло бы? Но вы здесь — я знаю все. Как говорят, гениальность — это способность оказаться в нужном месте и в нужное время!

Он громко рассмеялся.

— Теперь нечего бояться! Все в наших руках. Я знаю, что делаю, что делать и как делать. Я знаю, куда иду.

— Вулканы изрыгают пламя, — пробормотал Орр. — Что?

— Я могу идти?

— Завтра в пять.

— Я приду, — сказал Орр и вышел.

10

Было только три часа. Ему следовало вернуться в свой кабинет и закончить план игровых площадок для юго-восточного пригорода, но он не пошел. Он подумал и отбросил эту мысль. Хотя память уверяла его, что он занимает этот пост уже пять лет, но он не верил своей памяти, работа казалась ему нереальной и не его работой.

Он сознавал, что считает нереальной значительную часть единственной реальности, в которой он сейчас существует. Он подвергался тому же риску, что и душевнобольные. Он мог утратить свободную волю, Он понимал, что нереальность ведет к ужасам и фантазиям. И все же в жизни не было реальности, она была пустой. Сон, создававший, без необходимости этого создания, оказался плоским и мелким.

Он пойдет домой, не станет принимать лекарство, уснет, и пусть будет что будет.

Он спустился на фуникулере в Нижний город, но вместо того, чтобы сесть в троллейбус, пошел пешком к своему району. Он всегда любил ходить пешком.

У Парка радости сохранилась часть старого шоссе — огромное сооружение, вероятно, восходившее к последним безумным конвульсиям дорожной машины семидесятых.

Должно быть, шоссе вело на мост Марквам, но сейчас оно неожиданно обрывалось в воздухе в тридцати футах над Фронте-авеню. Шоссе не разрушали и не перестраивали, должно быть потому, что такое безобразие, на взгляд американца, стало невидимым. Так оно и стояло. Несколько кустов пробилось сквозь дорожное покрытие, а кругом поднимались здания, как ласточкины гнезда на утесе.

Здесь находился самый отсталый район города с маленькими магазинчиками, базарчиками, маленькими ресторанами и прочим.

Все это тщательно пыталось бороться с всеобъемлющим производством-распределением огромных предприятий МПЦ, через которые шло теперь девяносто процентов мировой торговли.