— Отец? — хрипло прошептал я.

— Молчи, сын.

Тогда я вспомнил: Ваштэм заимствовал мое тело и много часов подряд тащился куда-то в темноте: временами он шел, временами полз на четвереньках, частенько опираясь о каменные стены или металлические конструкции, чтобы не упасть.

Я знал его цель — память возвращалась ко мне, и события, случившиеся словно во сне, снова разворачивались передо мной, но Ваштэм хранил свои тайны даже от Секенра, и от его воспоминаний остались лишь мелькающие, как в калейдоскопе, фрагменты: свечи, тщательно установленные в два ряда с обеих сторон черного саркофага и зажженные прикосновением руки; затем Ваштэм, роющийся в громадной библиотеке и проклинающий задубевшие от холода мальчишечьи пальцы. Ведь болел-то Секенр. Именно он страдал от боли. Ваштэма чужая боль ничуть не волновала.

Он сдул пыль и закашлялся, прислонившись боком к книжной полке. Но вскоре он нашел нужную книгу и открыл ее. Секенр Каллиграф вспоминал об этом сам — в это время сознание действительно вернулось к нему — как они с Ваштэмом с изумлением рассматривали страницу за страницей, исписанные на незнакомом языке витиеватыми выпуклыми серебряными буквами толщиной с волосок.

Новый провал в памяти. Тьма. Ваштэм стоит на берегу окутанного туманом озера с темной водой. Вдали над неподвижными водами одиноко возвышаются разрушенные каменные здания, напоминающие обломки гниющих зубов.

Взошла луна, похожая на огромную бумажную маску, но в воде она не отразилась.

Здесь было тепло. Под тяжелой меховой шубой тело исходило потом. Ваштэма это тоже не волновало.

Он долго вслушивался в то, что могло показаться просто тишиной, в какие-то звуки, которые я, Секенр-внутри-Ваштэма, слышать не мог. Был он удовлетворен или не был, выполнил свою миссию или нет, я так и не понял.

Мне кажется, вначале он улыбался, затем заплакал, хотя сам не мог поверить в это, так как всем известно, что настоящие чародеи никогда не плачут. Ощупав руками гладкое мальчишеское лицо с еще не до конца сформировавшимися чертами, он лизнул руки, пробуя собственные слезы на вкус и не переставая удивляться.

Ваштэм пытался что-то вспомнить. Но я не мог понять что. Встав на четвереньки, он подполз к темной воде, но его лицо не отразилось в озере.

Нечто совершенно невероятное: он встал на колени в грязи у самой кромки воды и начал молиться: вначале — титанам, а затем, в отчаянии, отбросив все страхи и сомнения, — богам, к которым осмеливался обращаться, как к братьям.

А потом он долго вслушивался в тишину.

В конце сна Ваштэм пробирался сквозь тростник у берега к обнаженному мужчине, такому же непомерно толстому, как и Лекканут-На — просто горе жира, грязной, мокрой и холодной, — стоявшему на четвереньках в грязи и наполовину покрытому мхом, который рос у него изо рта, глаз, на голове, подмышками и на спине.