Киссур закрыл глаза и зубами впился в шкуру.

В это время в палатку вошла жена его, Идари. Женщина обняла его и заплакала оттого, что исполнились наконец все ее желания, потому что для нее Киссур был всегда король и государь. Потом она увидела, что Киссур лежит, не шевелясь, перестала радоваться и спросила:

– Что же ты сделаешь, если они изберут тебя королем?

Киссур перевернулся и сказал:

– Странное это дело, если человек взял в руки меч, чтоб спасти государство, и так ловко с этим управился, что выстриг себе из государства живой кусок.

Идари любила мужа больше всего на свете, и, по правде говоря, это она подсказала Сушеному Финику многое в его речи. Но от слов Киссура она побледнела и сказала:

– Подожди делать то, что ты хочешь с собой сделать, потому что этим ты спасешь свою честь, но не государя, и подожди еще час.

Через час все войско собралось к палатке полководца. Это была роскошная палатка, с малиновым верхом и о ста серебряных колышках. Число комнат в ней изменялось по мере надобности, а вход был под большим навесом с юга. Командиры подошли к навесу и увидели, что на пороге сидит жена полководца со своим сосунком и с черным рысенком. Сосунка увидели все, а черного рысенка увидели лишь самые проницательные.

Ханадар Сушеный Финик с командирами хотел пройти внутрь, но тут женщина спросила его:

– Ты зачем идешь?

– И, бисова дочка! Ты ж знаешь, – добродушно возразил Сушеный Финик.

Сушеный Финик занес было ногу на порог, и в этот миг что-то большое, мягкое и невидимое прыгнуло с колен Идари и вцепилось ему в лицо. Финик, ахнув, схватился за нос и почуял на носу царапины от когтей. «Экий бабий ум, – подумал Сушеный Финик, – сегодня у нее на уме одно, а завтра – другое».

В войске зашептались, а Идари подняла своего ребеночка и сказала:

– Слушайте, вы! Все вы меня знаете очень хорошо, – я ведь лечила ваши раны и штопала ваши рубашки, – как бы по моему слову раны не проснулись вновь! Я – честная женщина и я верна своему мужу. И если б я изменила своему мужу, и этот ребенок был бы не от него, то я была бы не честной женщиной, а шлюхой. И вот теперь я вижу: этот ребенок вырастет и станет играть с товарищем, а товарищ скажет ему: «б… сын». И он придет ко мне и спросит: «Правда ли я сын блудницы?» А я отвечу, – «Увы, правда, потому что я – честная женщина, но отец твой поступил как б… и изменил своему господину». И мой сын спросит: «А где же мой отец, и что было потом?» и я отвечу: «Потом твой отец умер от срама и греха, а те люди, что заставили его осрамиться, стали пожирать друг друга, вместо того, чтобы добывать себе славу под его началом».