— Странно. Ты вполне отдаешь себе отчет, что лет через двадцать обязательно потеряешь должность, которую получил с таким трудом. И при этом выглядишь совершенно спокойным.

— Ведра, двадцать лет — немалый срок.

— Кто бы говорил! Помнится, тебя всегда возмущало, что иллюстраторы к сорока годам превращаются в развалины, а к пятидесяти — в покойников.

— Мне и сейчас это не по вкусу, — согласился Сарио, — однако я могу наслаждаться всеми выгодами моего положения. — Он приблизился к ней. — Давай мы об этом побеседуем, пока ты будешь стоять.., вот здесь, граццо.

Сааведра не пошевелилась.

— И все-таки зря ты так грубо вел себя с Надди.

— Не грубее, чем муалимы — со мной. Ведра, ругаться можно и стоя.

— И теперь ты решил на нем отыграться, да? Поиздеваться, как над тобой издевались?

— Вполне возможно, издевательство — всего лишь педагогический прием. Я только ненасытнее становился…

— И злее.

— Наверное, и это необходимо хорошему ученику. — Он выжидающе посмотрел на нее, но она так и не встала. Наконец он не вытерпел. — Так мы сегодня начнем или нет?

— С наброском ты и без меня справишься, — сердито сказала она. — При таком фоне я не нужна, и…

— Не пойдет, — запротестовал он. — Я не хочу ничего упустить. Ты будешь передо мной от начала и до конца.

— Зачем?

Он устало вздохнул.

— Может, мне спросить, зачем тебе нужно, чтобы Алехандро всегда был перед тобой, когда ты его пишешь?

Она стиснула зубы. На щеках выступили пунцовые пятна.

Сарио широко улыбнулся.

— Граццо. Надеюсь, теперь ты будешь позировать?

— Кажется, ты собирался ругаться? — Кажется, мы оба собирались.