И когда слаживали, сплачивали первый венец, было замечено, что щепки из-под топоров отлетали внутрь дома, а не наружу. Значит, всё сбудется у погорельца, о чём загадал.

Когда возвели последний, черепной венец и приготовились врубать в него священную матицу, надумал Кий погадать, спросить новый дом, что ждало в нём его семью, кому следовало тесать колыбель – сынку или дочке. Ибо молодая кузнечиха уже подпоясывалась потихоньку поясом мужа, чтобы никакое зло не сумело коснуться, испортить будущее дитя.

И вот к матице, закутанной в платки и цветные ленты, лыковой верёвкой привязали хлеб, завёрнутый в мохнатую шубу. Подняли матицу, и Кий, взобравшись наверх по углу, обошёл сруб посолонь, посыпая его хмелем и зёрнами, засевая свой мир. Ступил на матицу и осторожно перерубил лыко. Упала вниз шуба, стали разворачивать её и смотреть, как лёг вещий хлеб. Верхняя, блестящая корочка ковриги была наверху. К сыну!

Потом покрыли избу, увенчали тёплой земляной крышей, уложили последнюю слегу – охлупень с головою коня, вырезанной в комлевом, переднем конце, с мочальным хвостом позади. Стал новый Киев дом совсем похож на коня, чей череп упокоился под красным углом: четыре угла – чем не четыре ноги, да с каменными копытцами!

Внутри избы сложили печь-каменку с маленьким устьем – только всунуть полено, с отверстиями в своде – ставить на Огонь сковороды и горшки. Сделали и хлебную печь в отдельной выгородке плетня, укрыли навесом.

– Часто ли доведётся топить её? – поднял голову кузнец к тёмному небу, где среди звёзд проплывал серебряный Месяц. – Совсем жита мало осталось, уж и не печём ничего, разве короваи жертвенные, молёные…

Месяц ничего ему не ответил. Он ходил теперь высоко, куда выше прежнего, чтобы вдругорядь не достала какая-нибудь грязная пелена. И небосвод, по которому ступали его медлительные быки, оставался запертым накрепко.

А Людям под небесами жилось всё туже и туже. Более не решались резать кормилиц-коров для требы Богам, пекли из последней, сбережённой муки хлебы-коровушки, увенчанные гнутыми рожками, – короваи…

Совсем готов стоял новый дом Кия, хоть переезжай в него. Лишь в одном месте у края крыши оставили торчать из-под дернины белую берёсту. Это ради того, что всему конченному, достигшему совершенства только и остаётся рассыпаться, умереть. А нет полного завершения, стало быть, нет и покоя, а значит – долгая жизнь впереди.

Домовой

Домовой

Было дело ещё до великой зимы, в те баснословные времена, когда леса и поля зеленели. Отправился раз на охоту Киев отец и взял с собой сыновей. Забрели они тогда далеко и уже в темноте натолкнулись на лесную избушку-зимовьюшку, кем-то добрым построенную нарочно для таких прохожих гостей. Неразумные отроки обрадовались нежданному крову и хотели сразу войти, усесться на лавки, но отец удержал: