– Кушай, отец-молодец.

Правду молвить, та каша не показалась кузнецу особенно горькой – масляный блин на поминках кажется горше. Любимая жена улыбалась ему сквозь усталость и слёзы, и дитя шевелилось у груди. Как весь мир когда-то, впервые ощутивший рядом свою Великую Мать. И не хотелось думать, что дитятко входит под небеса, в которых умерло Солнце и не стало Грозы, вступает на Землю, с которой навсегда пропала Весна.

Сына повили на рукояти отцовского молота, дочку – на веретене, чтобы росли не бездельниками. Спеленали сынка отцовской рубахой, доченьку – материнской. Обоих Кий торжественно показал изваяниям Богов, глядевшим из святого угла, печному Огню, показал растущему Месяцу, приложил к очищенной от снега Земле. Потом снёс к реке и обрызгал водою из полыньи – всё это затем, чтобы причастить их Вселенной, чтобы добрые очи увидели новых Людей, признали новые души. Все обряды Кий совершил сам: последние Перуновы жрецы уже давно не спускались с горы Глядень, где когда-то было святилище. А звать волхвов в вывороченных шубах кузнец не хотел.

Сошлись родня и соседи, принесли роженице угощение на зубок, чтобы хорошо ела и поправлялась, – пирожки, блинчики, всякие домашние лакомства. Потом устроили пир, священную братчину, празднуя продолжение рода.

Сына Кий назвал Светозором, доченьку – Зорей. Следовало бы назвать по деду и бабке, но их имена уже носили дети старшего брата, вот и подумалось кузнецу – пусть хоть в именах будут с ними спутники дня, которых эти дети, пожалуй, узнают лишь по рассказам…

– А может, всё же увидят? – спросила молодая кузнечиха.

– Может быть, – сказал Кий.

Эти имена звучали лишь дома, на улице детей называли прозвищами, кличками-оберегами. Незачем стороннему человеку подслушивать истинные имена, вдруг попадётся недобрый, ещё порчей испортит. Вот почему до сего дня Люди редко говорят – я такой-то, чаще иначе: меня зовут…

Как от прадедов заповедано, до семи лет малышам не стригли волос, и бегали они по дому в одних рубашонках, сестрица – без девичьей поневы, братец – без портов, не знаючи не разберёшь, где дочка, где сын. А рубашонки им шили из старых родительских, чтобы родительская одежда оберегала дитя. Вырастут, наберутся силёнок, возмогут сами за себя постоять – тогда уж и станут носить сшитое из новины.

Но вот Кий в первый раз посадил сынка на коня, приобщая к мужскому занятию, и тогда же обрезал ему отросшие русые кудри:

– Постригайся, Светозор Киевич, с ребячьего стану да в мужскую славу!

Начал сын помогать ему в ремесле, покамест наполовину играя. Присматривался, делал что мог. Потом Кий привёл Светозора в мужской дом своего племени, туда, где его самого научили когда-то чтить светлых Богов. А теперь уже сын внимательно слушал, как новорожденный мир покоился на коленях Великой Матери Живы, о славных делах троих могучих Сварожичей – Даждьбога-Солнца, Перуна, Огня… И о Змее, конечно. Змею Волосу молились теперь все, а о Грозе и Солнце если припоминали, то уже наполовину не веря, особенно молодёжь: было, не было ли, чего только старые старцы не наплетут… Кое-кто и посмеивался над любопытным сынишкой кузнеца, а тот всё приставал к отцу: