Представьте белый корабль — неуправляемый, с мачтами, кренящимися под тяжестью льда. Его палубы вздыбились, покоробились, они похожи на скомканную свинцовую фольгу. Рулевая рубка почернела от пламени, что не так давно проело дыру в его корпусе. Фигура, некогда украшавшая его нос, теперь висит на обрывках талей, ее получеловеческие формы уже трудно описать. Она отвернулась к корме и скособочилась, словно прислушивается к тому, что творится у правого борта. Молчаливый, этот корабль отдался во власть течения, что влечет его к пляжу, все быстрее и быстрее… пока он не врезается со стоном, как таран, в пятнистую пемзу шельфа. Корпус раскалывается, судно заносчиво вздергивает нос и начинает оседать. Несколько птиц взлетают с его рей. Чешуйки льда со скрипом осыпаются на палубу. Парус, наполовину развернувшись от толчка, показывает пустому берегу огромного перекошенного жука. Кажется, судно укладывается спать в мертвый ядовитый ил. Оно не хочет двигаться дальше, но волны настойчиво подталкивают его. Несколько минут спустя в холодном воздухе над разрушенной палубой медленно возникает нелепая фигура — грубо очерченный силуэт человека, тень, непонятно каким образом отброшенная на облако пара.

9 Объяснения старого авиатора

9

Объяснения старого авиатора

Зима в разгаре, и стужа стиснула Пастельный Город — холодная, как мысль.

Женщины Посюстороннего квартала весь день снуют туда-сюда, собирая щепу и все, что можно сунуть в печь. К полудню пустыри вычищены до голой земли. Наклоняясь и тут же выпрямляясь, женщины неровными рядами ходят среди унылых стеблей прошлогодней растительности, покрытых чешуйчатыми листьями; черные платки делают их похожими на грачей на картофельном поле. Они не щадят ни бузину, ни ежевику. Остаются одни пеньки — и те завтра выкопает чья-нибудь неугомонная мотыга, сжатая в костлявой руке. Сумерки приходят рано — на самом деле не приходят, а выползают из всех щелей. Тогда женщины на полчаса заполоняют соседние улицы, спеша со своими громоздкими вязанками по Микрофиш-авеню и рю Сепиль, по дороге Марджери Фрай и старому, выскобленному до блеска бульвару Сент-Этьен — на запад, туда, где их дожидаются старики; старики, чьи души, кажется, высушены холодом, как грецкие орехи. Теперь и те, и другие сидят у вонючих печурок, сжигая останки диких роз, чтобы приготовить капусту.

Капуста! Низкий Город благоухает этим изысканным лакомством всю зиму. Ею разит из каждого рта, от каждой куртки. Им пропиталось сукно во всех комнатах. Он поселился в кирпичной кладке каждой уборной, он копится в переулках, висит в безлюдных углах и сохраняет весь свой букет в ожидании того дня, когда сможет наконец проникнуть в Высокий Город. Этим вечером, подобно невидимой армии, он понемногу просачивается на бульвар Озман, где будит запертых в клетках кроликов на задних дворах пекарен и заставляет цепных собак поскуливать от волнения. Он растекается у подножия Альвиса, придавая запустению, царящему в обсерватории, новый, особый смысл… и в конце концов достигает высот Минне-Сабы, где собирается, чтобы начать тайную атаку на Высокие Носы. По дороге он не преминет заселить всевозможные странные щели… Например, затопит полузаброшенный рукав канала в Низах и как бы невзначай отравит своим тлетворным духом трагедию, что разыгралась на его льду, превратив ее в фарс.