— Во мне не было жизни, — прошептал Баффин. — Даже когда я был ребенком…

Хорнрак наклонился, почти коснувшись его холодным губ, чтобы услышать хоть что-то.

— Отец посоветовал мне: «Наблюдай море»…

— У меня тоже не было жизни, — отозвался Хорнрак.

Он заставил себя посмотреть в единственный уцелевший телескоп. Ничего не разглядеть…

В комнату влетел моряк.

— Баффин, они среди нас, в тумане!

Заметив Хорнрака, он в нерешительности остановился. В его голосе послышалась мольба:

— Баффин, остался только один корабль. Позволь взять тебя на борт!

— Он умер, — произнес Хорнрак, который как раз разглядел унылый серый горизонт, а на этом фоне — нечто, вращающееся в конце нити. — Что тут стряслось?

— Сегодня утром туман шел за нами по пятам и накрыл берег. Женщины, дети — все мертвы… — он уставился в спину Хорнраку.

— А, ваш старый недруг… Где этот твой корабль?

— На западе, позади остального флота. Так хотел Баффин.

Вертится, вертится…

— Возьмите меня с собой, — выпалил Хорнрак. — Вместо него.

Он отвернулся от телескопа и вышел. В пустой комнате над мертвым телом из воздуха на миг возникла фигура в дыхательной маске — и исчезла.

За время перехода от Эгдонских скал до ущелья к Эльстату Фальтору частично вернулся рассудок. Теперь он помнил, где и кем был — последнее, правда, лишь отчасти. Но как-то ночью, пока он спал, девушка обстригла ему волосы, оставив клочковатую щетину, и словно передала ему что-то от себя: ввалившиеся глаза и вечно удивленное выражение. Его кожа выглядела обесцвеченной, и лицо казалось бесплотным, как у святого. Они проводили вместе много времени, читая стихи, что составляли почти весь ее лексикон, упражнялись в бессвязных, бессмысленных диалогах, перебирали списки несуществующих городов, которые, кажется, и были ее «ключами к Прошлому». Фальтор учился тем способом, каким ребенок изгнанников изучает остатки своего наследия. Повтор, снова повтор… С каждым пересказом смысл меняется все сильнее и имеет всё меньше и меньше отношения к стране, которой этот ребенок никогда не видел — и так до неузнаваемости. Хорнрак пытался не обращать внимания на их открытые проявления нежности, их странные, почти бесстрастные соития, и скрывал смущение под маской обычного брюзжания.

Он обнаружил обоих в порту. Высокие, неуклюжие, закутанные в плащи, они стояли возле горящей верфи, словно испытывали неловкость при виде этой картины. Несмотря на жар и дым, они ждали Хорнрака именно там, где он их оставил. Пламя отражалось в их странных спокойных глазах. Позже, на палубе последнего уцелевшего корабля, который отчаливал от холодного берега, наблюдая, как матросы печально грузят якорь на шлюпку, сбрасывают его в море, а потом сматывают цепь, и судно медленно ползет вперед, Фальтор разговорился. Он был рассудителен, вежлив, прекрасно осознавал, что происходит… но каждое новое погружение в поток памяти уносило его все дальше от эпохи Заката. Он уже забыл, как грубо и высокомерно говорил со Святым Эльмом Баффином. И когда он спросил: «Почему умер корабел?», со стороны Хорнрака было жестокостью ответить: