«Слушай, — мысленно произнес он, — если Ты есть, если ты не придумка, а на самом деле… Я не знаю, как с тобой положено разговаривать… поэтому буду просто, как будто Ты сидишь рядом… Ну пожалуйста, ну вытащи меня отсюда домой. Ты ж всемогущий, Тебе ж это раз плюнуть. Только чтобы и с мамой все было в порядке, ладно?»

Он перевел дыхание. Как-то все-таки не так выходит… Будто в магазине — заверните мне то, взвесьте это. Причем в магазине-то хоть деньги платишь, а здесь так, на халяву. Типа раз уж ты добрый весь из себя, то давай, живенько подсуетись…

«Ты прости, — вновь начал он выстраивать внутри себя слова. — как-то хамовато я Тебе сказал, но я же не хотел. Раз Ты такой мощный, значит, Ты все про меня знаешь… и как я курил, и дрался, и врал… и порнуху смотрел, и это самое… в кулак… И о маме не заботился, и огрызался, и за картошкой не ходил, и в школе двойки получал…»

Он вновь замолчал. Все равно получалось что-то не то. Прости меня, Боже, за двойку по алгебре, я обязательно исправлю ее на четверку… Будто на педсовете оправдываешься…

«Опять какую-то чушь несу… Я же не такой дурак, я же понимаю, что Тебе что-то другое нужно. А я… я злой, я над тем пацаном в парке издевался, и приятно было… и ведь это не в первый раз. А Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы я стал добрым… Только как же я стану, если во мне такое вот сидит? Ты мне помоги, ладно? А то у меня у самого не получается. Но во мне же есть и другое… я же хочу, чтобы все это… как это он говорил? любовь, радость, познание… Только мне, наверное, еще рано к Тебе туда. Я еще не научился быть добрым. Научи меня, хорошо? Я буду стараться, честно».

Митька бросил взгляд на молчаливо сидящего на траве кассара. Тот, обхватив руками колени, напоминал сейчас большую черную птицу, сложившую крылья, но в любой момент готовую взмыть в воздух.

«Ты, знаешь, и его тоже пожалей, — опять беззвучно заговорил он. — Харт, он же, в общем, нормальный мужик, а что дерется — так тут у них это принято, но вообще ведь он не злой, и он действительно хочет меня от чего-то спасти, и не только потому, что ему кто-то велел или заплатил. Этот твой… посланник, которого сегодня убили, он же про кассара сказал, что тот небезнадежен… а значит, ему можно помочь. А что он единян не любит, так Ты его прости, он ведь, сам знаешь, темный и отсталый, в идолов верит. А что он говорил, будто единяне всех кровью зальют — Ты ведь им не разрешишь, правда? Они же должны Тебя послушаться. И Ты еще это… нет, я не хвастаюсь, но Ты своему посланнику передай, он же, наверное, сейчас рядом с Тобой — что я не бросил камень в колодец, хотя меня за это потом и высекли. Потому что он говорил про то, во что хочется поверить… а в то, что Тебя нет и все вокруг само собой случается, верить скучно… и не хочется».