Глядя себе под ноги, Селкерк наблюдал, как вода снова подступает к носкам ботинок. Сколько времени потратил он впустую во время работы в доках, представляя, надеясь, что Амалия, покинувшая Винсетт ради него, прячется за каким-нибудь штабелем ящиков или на соседней улице?
Теперь же, не чувствуя ничего, кроме злости, Селкерк пробирался по камням к подножию башни. Неожиданно большая пенистая волна окатила его до пояса. Брюки прилипли к ногам, и налетевший порыв ветра тут же их заморозил.
Вблизи башня производила еще более тягостное впечатление. Большинство кирпичей побелели и раскрошились. Как прокаженная, она была покрыта белесыми пятнами соли, которую заносил сюда ветер. Главное здание все еще стояло более-менее ровно, но даже снизу Селкерк мог рассмотреть трещины на стеклах и грязь, пленкой покрывавшую окна фонарной комнаты, вокруг которой ветер гонял серый зимний воздух.
Домик смотрителя прижимался к левой стороне башни и выглядел, если такое вообще возможно, еще более ветхим. Все основание его деревянных стен было покрыто плесенью, похожей на водоросли. Хотя, возможно, это и были водоросли. О том, чтобы Служба занялась спасением
Селкерк с силой постучал в тяжелую деревянную дверь башни. Ответом ему был сильнейший порыв ветра, едва не сбивший его с ног. Заскрежетав зубами, он постучал еще громче. У него за спиной забулькала вода, так иногда булькает спермацетовое масло, и, хотя это было решительно невозможно, Селкерк готов был поклясться, что почувствовал его запах, едва заметное, но тошнотворное зловоние, которое, если верить заверениям его дяди, было всего лишь плодом его воображения, потому что особенность спермацетового масла, делающая его таким ценным, в том и заключалась, что оно не имело какого-либо ощутимого запаха. Но каждый день той гнетущей осени ноздри Селкерка улавливали его. Кровь, китовый мозг, сушеная рыба. Он заколотил в дверь изо всех сил.
Прежде чем дверь отворилась, он услышал движение за ней, шаги, спускающиеся по лестнице. Однако он не переставал стучать, пока дубовая дверь не распахнулась, но не исторгнув свет из маяка, а, наоборот, втянув в себя свет воздуха.
То, что это она, Селкерк понял сразу, хотя никогда прежде ее не видел. Черные волосы смотрительницы ниспадали на плечи и спину длинными спутанными прядями, как ветви винограда, в точности как описывала Амалия. Вообще-то он ожидал увидеть седое как лунь существо с растрепанной ветром гривой, согбенное старостью и неизбывным горем. Но, если рассказ Амалии соответствовал действительности, в том году, когда Селкерк приезжал к дяде, этой женщине исполнилось около двадцати и, следовательно, ей было около восемнадцати, когда она овдовела. Она посмотрела на него чистыми голубыми глазами, которые, казалось, горели в темноте, как последние клочки синевы в сгущающихся тучах.