– Кофе густой, насыщенный, как я люблю. За этот кофе я готов вам все простить. Мне, конечно же, не за что вас прощать – это просто устойчивое выражение. Вы же не виноваты в том, что вы такие. Лупите детей без разбору и всякое другое. Интересно, что сами по себе вы не опасны. Вот, даже кофе угостили. Это дружелюбный жест. Лишь выполняя чужие приказы, вы превращаетесь… Если, к примеру, собака покусает прохожего, вина будет на собаке или на ее хозяине? Впрочем, сравнение некорректное. У собаки больше свободы, чем у вас. Что-то я разговорился. Много болтаю.

Эмиль сделал еще глоток.

– Ммм-м. Я чувствую такой прилив сил, что могу, кажется, поднять фортепиано. Это кофе? Что-то добавили?

Женщина не ответила. Времянкин поставил чашку на стол и направился к инструменту, попутно засучив рукава рубашки. Он открыл клавиатурный клап и нажал ноту «до» в нижнем регистре: она прозвучала тревожно. Эмиль размял плечи и сел за инструмент. В ту же секунду из фортепиано как из пулемета полетели ноты. Это были очереди высокоскоростных гамм. Пальцы мальчика колотили по клавишам, выдавая ровный мощный звук, словно он орудовал десятью маленькими отбойными молотками. Времянкин чувствовал энергию. Много энергии. После десяти успешных проходов он беспрерывно перешел на вальс «Мефисто» Ференца Листа. Стекла в кабинете задрожали. Фортепиано будто вдавилось в пол – Эмиль выжимал из инструмента все соки. В кабинет заглянул Ян. Он медленно, стараясь не издавать звуков, вошел и закрыл за собой дверь. Его лицо выражало сосредоточенность. Глаза его были широко открыты и блестели от возбуждения. В них сверкали яркие образы будущего. Казалось, что Ян снова слышал успех. Казалось, что он вновь увидел перспективу, и все для него будто складывалось воедино. Ян, почти на цыпочках, подошел к женщине, показал ей короткую пантомиму, которую можно было бы назвать – «глоток из чашки», и снова переключился на Эмиля. Женщина вынула из-за пазухи чашку с кофе и протянула ее Яну. Но он даже не заметил этого. Расстегнув пиджак, он откинул полы назад и упер руки в бока. Ян кивал в такт музыки, покусывая нижнюю губу. Пальцы Времянкина двигались по клавишам, как диск циркулярной пилы, вырезая из дерева грандиозную мистическую скульптуру. Эмиль контролировал каждую клеточку своего организма. Все его движения были четко согласованы. Плечи, как маховики двигателя внутреннего сгорания, ритмично гоняли поршни. Казалось, что если Эмиль запнется на такой скорости, то полетит по инерции кубарем и больно врежется в тишину. Напряжение текло потом по его волосам. Румяное лицо мальчика морщилось от интенсивной работы мысли.