— Вот паршивец… — шептал тем временем господин Ульс. Морщины на его лбу разгладились, на губах расцвела недобрая усмешка. — То-то он за меч хвататься не спешил. Думал, не узнаю. Ха! Эту стойку, эту манеру удара я не забуду никогда.

— О чем это вы? — тут же убито спросил купец. Чутье подсказывало ему, что в Мае достопочтимый господин Ульс увидел кого-то знакомого.

— О твоем охраннике, естественно! — улыбка Ульса на этот раз вышла такой зубастой, что могла спокойно сойти за хищный оскал. Купец громко икнул, обтирая вспотевшее лицо и шею небольшим платочком. — Этот шельма некогда знатно мне насолил! А все потому, что приглянулся этой придворной крысе — Жориху Дорскому! Этот парнишка мне тогда знатно поднагадил в документах. Лет семь отмыться не мог, пришлось в карцерах строгого режима идти в помощники к дознателям! Ну, хорошо, потом кто-то очень красиво этого самого Дорского отравил. При нем ведь приходилось жить скромно. Чуть что, эта крыса заморская была тут как тут! И все с рапортами, с докладами… Я бы мог сказать, что он был человеком чести и чтил закон. Но нет, он был просто очень изысканной сволочью!

— Неужели вы говорите о пятом канцлере Имарраиле-Жорихе Дорском? — захлопав глазами, прошептал купец, стремительно зеленея.

— Именно. Небось, до сих пор славятся в народе легенды о том, какого размаха достигали его оргии в загородном поместье? — спросил начальник городской стражи. Добрик поспешно закивал. Ульс одобрительно кашлянул, подытожив: — Пойдемте, поприветствуем нашего героя в более приватной обстановке. У меня много чего накопилось сказать нашей царской шлюшке.

С этими словами начальник городской стражи поднялся, подхватив Солоху за волосы. Девушка отчаянно завизжала от боли, замолотив руками. На ее счастье, или же несчастье, рукам удавалось молотить исключительно воздух.

— Вы что, не хотите досмотреть? — Добрик поднялся с готовностью обреченного, идущего на казнь.

— Исход боя мне уже известен. Впрочем, останься. Передашь ему послание. Пусть приходит ко мне в особняк, если захочет увидеть свою сестричку живой и здоровой, — заговорил Ульс, подтянув к себе яро сопротивляющуюся селянку. Девушка, охрипнув, отчаянно шипела и выдиралась. Тонкая душевная организация господина Ульса не выдержала беспредела, и мужчина с елейной улыбочкой отвесил ей смачную пощечину. Кожа на месте удара покраснела, девушка вскрикнула, моментально присмирев.

— Вот так-то лучше, — довольно заявил Ульс, скрывшись из своей ложи.

Тем временем ситуация на арене стремительно накалялась, доходя до желанной всеми развязки. На этот раз уже не Икар — Май теснил противника. Наемнику приходилось туго. Улыбка его померкла, глаза же зажглись необычной для него настороженностью. Он начинал уставать, а вот разъярившийся не на шутку манул явно только входил во вкус. Его не страшили ни мелкие кровоподтеки, ни ссадины, ни даже раненный бок. Он оттеснил Икара к стене, вложив в последний удар всю накопившуюся ярость. Встретившись с теккокаги, старенькое лезвие, не выдержав такого напряжения, треснуло. Некачественная сталь раскололась, унеся вместе с собой отвалившиеся лезвия когтей. Май охотно выбросил рукоятку, молниеносно ударив зазевавшегося Икара в челюсть. Наемник, закатив глаза, медленно сполз по стенке, оставив на холодном камне влажный багровый след.