«…Они могут плести резню на улицах, но какое это, в конце концов, имеет значение? Ведь другая ткань, ткань жизни, тоже сплетается нескончаемо, и когда они сжигают один город, из руин поднимается другой. Гора становится только больше и еще вели…»

– Сашка? Сашка?!

Она оторвала глаза от книги. Все, кто был в буфете, смотрели на нее. У юной буфетчицы за стойкой были круглые, панические глаза.

– Сашка, приди в себя!

Костя стоял рядом, под подошвами его ботинок скрипело битое стекло. Кажется, только что он выпустил лацкан щегольского Сашкиного пиджака.

– Что случилось?

– Ничего, только ты орешь и стонешь в голос. А больше – ничего особенного.

– Издержки… учебного процесса, – Сашка криво улыбнулась. – Тебе никогда не приходило в голову, что мы живем внутри текста?

– Нет, – сказал он, не раздумывая. – А… Погоди, что ты сказала?!

* * *

Она спустилась в административное крыло, прижимая в груди текстовый модуль.

Секретарши не было на месте, только лежало, раскинувшись на пустом столе, вязание. Обитая кожей дверь оставалась приоткрытой.

– Входите, Самохина.

Она вошла.

Стерх прохаживался по кабинету. Портнов курил, сидя в углу на низкой кушетке.

А перед столом, закинув ногу на ногу, сидел Фарит Коженников. Сашка споткнулась на пороге и чуть не выронила книгу.

Стерх посмотрел на нее через плечо:

– Проходите. Садитесь.

Медленно, не склоняя головы, Сашка прошла через весь кабинет. Уселась на кожаное кресло напротив Коженникова. Увидела свое отражение в его темных зеркальных очках; в подземном кабинете было очень, очень холодно.

– Как вы себя чувствуете? – кротко спросил Стерх.