И разрыдалась. Крокодил не подозревал, что она умеет так плакать — совершенно по-бабьи.

Запертый внутри теплой душевой капсулы, Крокодил получил возможность смыть с себя все, включая одежду и лохмотья кое-где ссаженной, кое-где отшелушившейся кожи; он получил возможность передохнуть, побыть наедине с собой и снова подумать о Шане. Что стояло за ее истерикой — страх? Но ведь ее внуку в этот раз ничего не угрожало…

Тимор-Алк молча выдал ему новую одежду — шорты, рубаху, белье и сандалии. Плашке-удостоверению на шее Крокодила не страшны были ни щелочь, ни кислота, ни, наверное, огонь.

Крокодил одевался минут пятнадцать, то и дело присаживаясь, чтобы отдохнуть. В доме было тихо: никто не кричал, не бранился, не дрался. Даже не разговаривал. И, кажется, не дышал.

Аира сидел на крыше. Его волосы были черными, чернее светлой ночи. Сквозь плотно сплетенные кроны сияло небо, полное звезд и спутников; Аира сидел, свесив ноги, и разговаривал с кем-то по невидимому коммуникатору:

— По нашим данным, парень полноправный, девушка отказалась от Пробы и поступила в зависимость к будущему мужу… Чем скорее, тем лучше. Объявите по общей связи… Как свидетелей. Нет, допросите их сами. У меня другая работа.

Он замолчал, глядя вверх — не то любуясь прекрасным небом, не то слушая невидимого собеседника.

— Аира, — негромко позвал Крокодил.

Не оборачиваясь, Аира махнул ему рукой: подожди, мол, — и продолжал разговор:

— Третья категория. Если мы хотим себя обмануть — четвертая. Я бы присвоил третью, но не настаиваю.

Крокодил подошел и уселся рядом. Желтое пятно света лежало на утоптанной за день траве.

— Жду, привет, — и Аира чуть переменил позу, будто в знак того, что разговор с кем-то далеким окончен.

— Желаю здравствовать, Консул, — сказал Крокодил.

— Андрей, — пробормотал Аира. — Как ты?

— Хорошо.

— Ты великолепный донор, лучший из всех, кого я видел.

— Мне гордиться?

— Конечно.

— Гордится ли овца своей шерстью? Гордится ли корова… дойное животное… своим молоком?

Аира пожал плечами: