Снег давно растаял, стало тепло, апрель подходил к концу, птицы возвращались в город, окрестные острова, острый гребень Плавника и болотистые мели: дрозды, зарянки, гуси, утки, горихвостки, журавли, дупеля, кулики, вальдшнепы, бекасы и многие другие заселяли все больше берегов. Весна разлилась в воздухе тягучей карамелью, и солнце, наконец-то избавившись от долгого сезона туманов, прогревало всех, кто оказывался под его лучами, щедро делясь своим теплом с каждым.

Мой новый дом располагался на одном из безымянных клочков суши, среди тысяч точно таких же, разбросанных по бесконечному мелководью, на сотни миль раскинувшемуся восточнее Риерты. Дикий край, совершенно безлюдный и пустой, мир, каким, вполне возможно, он являлся на заре появления человечества. Единственным признаком внешней цивилизации в этой обители уже пробудившихся лягушек были дирижабли, которые порой появлялись на горизонте, приплывая вместе с облаками со стороны Тиветского моря, наконец-то успокоившегося после долгих зимних штормов.

Я же жил так далеко от благ прогресса, что порой ловил себя на мысли, что здесь, среди влажных бесформенных скал, бесконечных чаячьих гнезд, обширных зарослей волнующегося на ветру тростника и острой осоки, низкого колючего кустарника и затопленных лугов, где в достатке встречались проворные гадюки и травяные крысы, я словно застрял в безвременье.

Каждый день походил на предыдущий и говорил мне, каким станет следующий. Я терпел их как досадную необходимость, неделя за неделей, ожидая, когда наконец вернусь в форму, и лихорадка, поселившаяся где-то в моих костях и навещавшая меня каждую ночь, закончится.

Я делал все, чтобы восстановиться после ранения. Выполнял назначения моих «докторов», ел, старался двигаться. Мне повезло, что Вороненок и Желтая Черепаха знали о ранах куда больше, чем профессора медицинских университетов. Пуля хорошо перепахала мне потроха, я потерял много крови, но братцы не пустили меня в долины предков или в ад, это уж кому как удобнее считать.

Я смог выкарабкаться сперва из агонии, затем из недельного бреда и долгого лежания на мокрых от пота одеялах, а после медленно, слишком медленно, возвращался к выздоровлению. На пятьдесят седьмой день наконец-то сняли швы, и во мне больше не было дырки, через которую можно было бы свистеть, расположившись в правильном направлении к дующему ветру.

Но порой внутри внезапно постреливало и приходилось быть довольно избирательным в еде. Так что стоит поблагодарить старину Кроуфорда, что он не ленится кормить меня собственноручно сваренной ухой.