Однако чувство странности, которое она испытывала, не сводилось только к этому. Плавтина не сразу поняла: проблема в количестве. Раса Хозяев в изначальной солнечной системе насчитывала несколько миллиардов индивидов. То были подлинные толпы. История творилась не несколькими жалкими сотнями людей. А сколько было людопсов? Сколько – выживших Интеллектов? Даже если сравнить с любым селением пещерных жителей, которое могло бы уместиться на астероиде, – сейчас в космосе было до смешно мало разумных обитателей. Словно в театральной пьесе, где хор из пяти или шести человек изображал население целого города.

Когда они покинули искусственный остров, воспользовавшись станцией, с которой не так давно выезжали они с Фотидой – на сей раз они прошли несколько сотен метров по узкой тропинке, бежавшей вдоль монорельса, – то углубились в лабиринт, состоявший из коридоров и огромных машинных цехов.

Плавтина шла впереди, в компании Аттика – так он показывал, что признал в ней равную себе. За ними – Фотида и Эврибиад. Молодая женщина порой поглядывала на них подозрительно. Что до воина, он молчал и выглядел слегка заторможенным: у него отобрали всякую инициативу – по меньшей мере на несколько часов, – он ослаб физически и, что хуже, был разбит морально. Его удручало поражение и раздирал внутренний конфликт. Если бы не это, он не позволил бы вот так вести себя. Фотида шла вплотную к нему, поддерживая его крепкой рукой. Она тоже не знает, как теперь поступить, сказала себе Плавтина. Между ними царил странный холод. Аттик лукаво прошептал ей, что на самом деле эти двое женаты. Оставался Фемистокл, замыкающий шествие. Он шел один, ступая тяжело. Он казался еще старше, чем накануне, и утратил всякую видимость жизненной силы.

Состояние Корабля показалось ей противоречивым. Повсюду суетился маленький программный народец, чирикая на своем цифровом наречии. Он облеплял стены, трубы и двери. Толпился в терминалах и интерфейсах. Занимался своим делом, не особо замечая появление и уход материальных созданий. Некоторые зоны, кажется, недавно привели в порядок, и они сверкали всеми своими начищенными хромированными поверхностями. Аппараты тут издавали лишь легкое электронное гудение. Люки открывались бесшумно, и по первому слову.

Но так было не везде. На смену хромированным коридорам пришел унылый пейзаж – как будто эту сторону гигантского металлического Левиафана совсем забросили. Прежде всего, шум от работающих машин стал сильнее. Сперва различие почти не чувствовалось и проявлялось только в вентиляционных системах, лопасти которых вращались с трудом. Потом стало хуже. Они шли по залам, высотой в пятьдесят раз превышающих человеческий рост, наполненных огромными станками со всевозможными клапанами, трубами и поршнями, но металл, из которого они состояли, казалось, проржавел и разваливался на куски. Кое-где утечки горячего пара наполняли атмосферу зловонием, а из неисправных барокамер капала вязкая жидкость. Света не хватало, потому что никто не подумал заменить перегоревшие плафоны или поврежденные электросети, так что они шли в неприятных сумерках. Даже голоса программ тут раздавались реже, так же, как еле заметные тени автоматов техобслуживания.