Он удивился. Наваждение сошло так же мгновенно, как и наползло. Я уже не понимала, с чего мне померещилось, будто сейчас произойдет объяснение с соответствующими планами на будущее. Август был совершенно обычным, совершенно нормальным и адекватным. Он осторожно убрал руки от меня, но не отодвинулся.

– Я сказала это исключительно на всякий случай, – твердо, надеясь, что Август купится на мою уверенность и не распознает, что я оправдываюсь, произнесла я. – Потому что у тебя бывают разные капризы. А ты считаешь, что если каприз не противоречит закону, то он вполне невинный и допустимый. Я не знаю, какой каприз может тебя посетить через пять минут. Может, тебя на почве умиления пробьет на куда большие глупости, чем погладить мой живот. Поэтому на всякий случай – предупреждаю. Пока у тебя вот эта дурацкая, болванная прическа – я даже слушать не буду.

Август отошел на шаг назад и смотрел на меня как на дуру.

– Делла, – проговорил он, – мне нравится моя прическа, и жениться я в обозримом будущем не собираюсь. Да, у меня бывают капризы. Да, у тебя деликатные обстоятельства, и ты многое воспринимаешь иначе. Спишем это на недоразумение и шутку, которую я не понял. Но, тоже на всякий случай, потому что я не знаю, как ты поймешь и истолкуешь мои невинные капризы… Пока ты работаешь на меня, интимные отношения между нами невозможны. Вне зависимости от моей прически.

Срезал. Уел. Теперь уже смущалась и покашливала в кулак я.

– Извини, – сказала я покаянно. – Накатило что-то.

– Понимаю. На меня на Саттанге накатило еще сильнее.

– А с тобой что было?

– Неважно. Быстро прошло. Я потом удивлялся – что это со мной? Ты готова?

– Да.

Мы сели в машину и покатили в сторону аэропорта.

– Ты права, – внезапно сказал Август. – Я действительно подозреваю, что появился на свет именно таким образом.

* * *

Маккинби не знал, какое место в его жизни занимает Арканзас. Да никакого, если разобраться. Здесь была родина Деллы. Дом, в котором она росла, ее семья. И только. Делла попросила его заехать сюда на три дня, по пути на Таниру, – Маккинби согласился.

Он не жалел о потерянном времени. Наверное, все еще привыкал к себе, новому. Его фобия так и не вернулась. А просто Маккинби все понял. В детстве все дети строят себе берложки из постели, прячутся и оттуда наблюдают за миром. И мальчик Джулиан просто прятался в животе. Там была его берложка. Он был в тепле и безопасности и мог себе позволить играть с внешним миром. Он и играл. Маккинби умом понимал, что Делла права, нет там еще ни осознания, ни разума. Но не верил. Мальчик Джулиан совершенно точно чувствовал присутствие Маккинби, реагировал на него, пытался дружить. И Маккинби отвечал ему. И Делле. И себе.