— Тебя подсадить?

Я кинула на него хмурый взгляд.

— Как вы можете улыбаться, глядя на это? — спросил Эл, тоже выглядя нездорово.

— Я могу улыбаться, глядя на разные вещи, — сказал он, и в этот раз на заместителя смотрел уже Эдуард. Он дал своему внутреннему социопату проявиться сильнее, чем он позволял себе во время ведения дела, что на самом деле показывало насколько он был обеспокоен увиденным.

Чтобы отвлечь Эдуарда от запугивания Эла, я их перебила:

— Ага, не мешало бы подсадить.

Эдуард было двинулся ко мне, но именно Никки опустился передо мной на одно колено, соединив руки в форме ступеньки, еще до того, как мой коллега-маршал успел сделать хоть что-то.

— Мог бы просто взять ее на руки, так сказать, добавить романтики, — высказался Дев.

— Только Аните решать, что считать романтичным, — ответил Никки. — А прямо сейчас ей не до романтики.

— А ты проницательней, чем я от тебя ожидал, сынок, — сказал офицер, тот, что постарше. Он был одного роста с Эдуардом, но из-за веса казался ниже. И был практически лысым, лишь с каемкой седых волос, которые на первый взгляд казались мягкими, как утиный пушок. Глаза у него были ясные, ярко-голубые, как отголосок того, каким живчиком он был в молодости.

— Я тебе не сын, — сказал Никки.

— Без обид… просто сказал тебе комплимент.

— Весьма сомнительный. — Гонсалез посмотрел на Никки. — Не давай Дженкинсу себя доставать. Он всех зовет сынками и понятия не имеет как делать несомнительные комплименты. — Гонсалез был наверху, когда Эл позвал добровольцев. У меня было чувство, что он почти все свое время торчал возле палаты Раша Каллахана.

Никки не ответил, и лишь ждал, пока я воспользуюсь его помощью. Я не знала, что сказать, потому что негативное отношение Никки к прозвищам типа «сынок» или «приятель», наверно было связано с жестоким семейным прошлым, а это никого не касалось. Я все это проигнорировала и оперлась ногой на руки Никки. Он верил, что я смогу сохранить равновесие, пока он меня поддерживал, а я верила, что он поднимет меня плавно, чтобы я смогла все рассмотреть. В качестве единственной уступки, я уперлась носком ботинка в холодное полотно двери, просто для баланса. Он поднимал меня, пока я не сказала:

— Так достаточно.

Достаточно — не то слово; теперь я могла видеть комнату самолично, но то, что я там увидела, было настолько ужасно, что я пожалела, что увидела это. Мне такого по горло хватало на обоих работах. И как большая часть по-настоящему жутких сцен, я не сразу все осознала; поначалу это были лишь образы, формы, но они не имели смысла. Я знала, что должна была увидеть, а тот факт, что мои глаза отказывались фиксировать, значил, что ситуация была крайне дерьмовой. Так мозг дает вам шанс отвернуться, не видеть ужасных вещей, но это было моей работой — смотреть, когда все остальные отворачиваются. Так что я продолжила смотреть, и неожиданно все размытые образы обрели фокус.