Я отступила назад, показывая им, что меня по возможности нужно прикрыть, и они оба шагнули вперед. Я раскрыла прихваченный с собой рюкзак, и Никки стоял достаточно близко, чтобы взять себе новый магазин. Он перевернул винтовку к себе, задвинул магазин в приемник и снова шагнул вперед.

В наушнике раздался голос Эдуарда:

— Я пуст.

Я отступила, а Никки с остальными растянулись, чтобы заполнить брешь. У меня были магазины к винтовке AR, а у Дева обоймы почти ко всем пистолетам. Одной рукой я нашарила в рюкзаке удлиненный магазин, когда в поле зрения возникла рука Эдуарда. Он принял его, как будто мы проходили эстафету и слажено предали ее один другому. Он загнал магазин на место, и я вернулась в круг — с ним по одну сторону и свежевооруженным Никки — по другую.

Дев, наконец, вернулся в строй и отстреливался по другую сторону от Никки. Когда мы все это переживем, надо будет поговорить с ним о том, как много времени ему потребовалось, чтобы сориентироваться. А еще подумать, как его и других новобранцев из охранников натаскать на подобное серьезное дерьмо, но об этом потом. Сегодня, прямо сейчас, мы просто стреляли в головы зомби, отстреливали плечи от туловищ, или ноги, в общем, делали все, чтобы их обезоружить и обездвижить.

Большую часть перестрелки вас переполняет адреналин, вы постоянно находитесь в состоянии боевой готовности, но иногда сражение перерастает в однообразное ужасающее побоище. Вы начинаете палить не думая, ваше тело действует практически на автомате, потому что всего становится слишком много — слишком много шума, слишком много визуального ряда, слишком много изображений, звуков, чувств; начиная от струящегося под вашим бронежилетом пота, заканчивая тем, что от продолжительной стрельбы разболелись руки. Я бы поменяла оружие, просто чтобы дать рукам отдохнуть, но винтовка была самым лучшим выбором для этой работы, а работы еще предстояло не мало. Но когда вы попадаете в этот боевой угар, все становится отстраненным, эхом раздается в ваших заложенных от стрельбы ушах, ваше тело сотрясается от силы выстрелов, борьбы, ударов, когда враг подбирается слишком близко, и в него уже невозможно стрелять. Дело становится уже не в инстинкте самосохранения; это механическое, изнуряющее чувство, с моментами, когда перехватывает дыхание от страха, рассыпающегося как печенье с шоколадной крошкой; это чувство напоминает вам, как сильно вы хотите жить, и как много предстоит для этого сделать, чтобы добиться смерти вашего оппонента.

Именно в такие моменты и случаются ошибки; вы видите лицо и просто стреляете, не думая, что этот новый незнакомец может оказаться солдатом; и вы уже стольких убили, и так много людей пыталось убить вас в этой кошмарной, напряженной схватке, что только позднее к вам приходит мысль «Постойте, я что-то упустил? Я выстрелил в того, кто не пытался меня убить?» Когда вы так истощены, так выбиты из колеи от нескончаемой борьбы, вы не можете понять как такое могло случиться. Это необъяснимо для большинства людей, потому что вас там не было, и пока вы лавируете между телами, и пытающимися вас сцапать руками и зубами, они пытаются убить вас с помощью любого, оставшегося у них оружия, и вы не понимаете, когда настает тот момент, когда все те, кто не «мы», становятся «ими», и вы просто стреляете в них.