Она повернулась к принцу. На секунду ее взгляд задержался на фиолетовой орденской ленте у него на груди.

– Много лет назад… я потеряла счет годам… ко мне в спальню влетела черная, как демон, птица.

– Фон Ротбарт! – с негодованием воскликнул принц.

Эльстер кивнула:

– Он похитил меня, унес к себе в глушь и заточил в башне. Теперь каждое утро я просыпаюсь в лебедином обличье. Каждую ночь он добивается моей руки. И я всегда ему отказываю.

– Никогда еще я не видел подобной добродетели. – Принц прослезился, шагнул назад и преклонил колено. – Хотя вполне очевидно, что и сам дьявол не устоит перед вашими чарами.

Его глаза подозрительно заблестели, словно он сейчас заплачет или продолжит нести сумасшедший бред. Такой же блеск Эльстер иногда замечала и в глазах Одилии. Девушка сжала руку принца, но оглянулась через плечо туда, где рассталась с дочерью колдуна. Искусством превращения человека в птицу на кашемир или дамаск не заработаешь. А перья – они конечно же мягкие, но не настолько.

Утрата

Утрата

Когда Одилия была совсем маленькой, отец на святки любил рассказывать ей страшные сказки. В одной говорилось о том, как безумная кухарка поймала двадцать дроздов и запекла их в пироге, на радость королевского двора. После этого Одилии снились кошмары о том, что она заперта в темной и жаркой печи, под тяжелой коркой горячего теста, с пищащими птицами. Пирогов она не ела много лет.

Глядя на то, как Эльстер танцует с принцем, Одилия почувствовала, как ее сердце сжалось от боли. Она не знала, что делать, чтобы страдание отступило, – плакать или кричать. Но когда она приблизилась к ним, ей стало легче.

– Так ты об этом предупреждала меня в карете? Это твой выбор? – спросила Одилия.

Эльстер кивнула, но руки ее, обнимавшие принца за шею, опустились.

Слова rara lingua слетели с губ Одилии, как шипение, и лишили девушку человеческого обличья. Разгоряченные щеки Одилии были мокры – возможно от слез. Она позвала отца: пусть лебедя отнесут за ноги на кухню и запекут для принца в слоеном штруделе.

Филин

Филин

Влетев в окно в облике ушастого филина, фон Ротбарт решил напугать дворян леденящим душу воплем. Он знал, что грозный вид внушает уважение. Но в бальной зале царила такая какофония – придворные вскрикивали, гвардейцы рявкали, оркестр пытался сыграть что-нибудь веселенькое, – что от его воя в обморок упало всего три человека.

Фон Ротбарт примостился на высокой спинке стула у почетного стола. Одним движением плеч он сбросил свою мантию из перьев и уселся, положив ноги на скатерть, а сапоги в блюдо с тушеной кабанятиной.