Таунтонские воины, игроки на поле и боковой линии, рассыпались – разлетелись на хлопающих крыльями граклов. Костюмы, шлемы, тела – все до последней мелочи состояло из птиц, невероятным образом слепившихся в самые сложные формы, и теперь они распались. Шлем раскрылся блестящими крыльями, как цветок. Цифры 3 и 6 оторвались от фуфайки, расправились и превратились в двух летящих ко мне птиц – из открывшегося проема вылетели и другие; обезглавленный «воин» обратился в ничто, распадаясь от шеи, как в ускоренной и запущенной в обратной прокрутке видеозаписи строительства небоскреба; четыре передних защитника взорвались птичьей шрапнелью.

Испуганные, но завороженные этим зрелищем, мы отступили к центру поля, а граклы взмыли в воздух, окончательно рассеяв останки наших противников. Некоторые птицы сели на таунтонский автобус, облепив его бока и крышу, как ряд сгорбленных, молчаливых зрителей, а остальные взлетели выше фонарей, присоединившись к стае, смерчем кружившей по небу. С трибун послышались крики. Группы болельщиков в толпе тоже растворялись, оставляя на рядах пустые проплешины, – люди заработали локтями, отчаянно проталкиваясь к выходу. Мне захотелось последовать за ними, но я словно прирос к месту, уставившись в кружащийся мрак над полем. Стало темно и душно, как будто на голову натянули одеяло, и причина этого вскоре выяснилась.

Смерч над полем был стаей граклов – несметные тонны перьев, полых костей и жилистого мяса, – когда он снизился до фонарей, воздух загустел от их кислого запаха. Они опускались все ниже и ниже, кружась и кружась, заслоняя свет, так что прожекторы тускло мерцали сквозь черные крылья, как солнце сквозь мутную воду.

Мне уже было не видно вывески на Тодл Хаусе над восточным краем поля, и я понял, что стая отделила нас от остального мира. Зрители высыпали с трибун на поле. Музыкальные инструменты команды поддержки рассыпались по траве. Кто-то наступил на валторну, раздавил колокольчики. Чирлидер Бет Паг проползла мимо нас, пряди волос прилипли к ее перекошенному лицу – когда я попытался помочь ей встать, она с визгом оттолкнула мою руку. Люди упали на колени, плача и молясь. Некоторые, прикрываясь от падающего сверху помета, косились на птиц.

Их были миллионы. Плотная, вонючая, многослойная стая, похоже, поднималась до самого неба. Крылья плескались, как волны в океане, птичьи крики терзали уши, как скрежет ржавого железа, так что человеческие вопли ужаса было едва слышно. Граклы спустились еще ниже, накрыв поле крышей из черных, клубящихся тел, полностью заслонили свет, и я растянулся на траве лицом вниз, уверенный, что меня растерзают, раздавят или унесут, как дочь Эмми Карлайл, и сбросят с высоты.