Молчание.

– Я подожду до полуночи, – повторил он.

И он ушел, хотя я и не услышала, когда именно.

Когда я вошла в библиотеку, был уже двенадцатый час, и на мне было мое свадебное платье и туфли. Я объяснила, что это все значит.

– Считается, что счастья не будет, – сказала я, – если жених до свадьбы увидит невесту в подвенечном платье. Но ведь счастья и так не будет, не так ли?

Он сидел на стуле перед камином, вытянув к огню длинные ноги – в джинсах, свитере и сапогах, как будто собрался на прогулку. Со стула свисала кожаная куртка.

Кофе все еще ждал меня, но уже успел остыть. Несмотря на это, он встал, налил чашку и принес ее мне. Ему удалось – ему всегда удавалось – передать чашку, не прикоснувшись ко мне.

Затем он отошел и, встав у камина, окинул взглядом высокие стены с многочисленными книжными полками.

– Дайша, – сказал он, – мне кажется, что я понимаю, как тебе неуютно и что ты сердишься…

– Неужели?

– …но могу я попросить тебя выслушать меня? Не прерывая и не убегая вон из комнаты…

– О, ради Бога…

– Дайша.

Он посмотрел на меня. Из бутылочно-зеленых его глаза стали почти белыми. Он пылал гневом, это заметил бы любой, но, в отличие от меня, он владел собой. Он щелкал гневом, словно кнутом, разбрызгивая электричество по всей комнате. Впрочем, на лице его была написана боль. Скрытая, потаенная боль и… или это было всего лишь разочарование или отчаяние? Именно это и удерживало меня, иначе я бы ушла, как он и сказал. Я стояла, как будто оглушенная, и думала: ему больно, как и мне. Почему? Кто сделал ему больно?