– Помогите, молодые люди, – снова просит он. Вдвоем с Лёвой они устанавливают в центре звезды небольшой ящик, что-то вроде лежащего экраном вверх телевизора. – А теперь садитесь вдоль окружности, – говорит старик, – и возьмитесь за руки.

– Разве нас не должно быть пятеро? – спрашивает Ника.

Старик смеется в седую бороду.

– Милая девушка, – говорит он, – неужели вы думаете, что то нечто, которое перенесет вас через Границу, умеет считать?

– А почему всюду пишут, что пять человек – лучшее число для открытия прохода в Границе? – не отступает Ника.

– Если меньше – за руки держаться неудобно, – ухмыляется старик. – Приходится сидеть слишком близко к тонератору. А если больше – слишком далеко.

– Понятно, – кивает Марина. – Можно начинать?

– Пожалуйста, молодые люди, пожалуйста. Садитесь в круг и смотрите на тонератор, когда он заработает.

И не забывайте – как это вы сказали? – удерживать в сознании ментальный образ, как ребенок – руку матери. Если, конечно, сможете сконцентрироваться на чем-то, кроме тонератора.

– А в чем проблема? – спрашивает Лёва.

– Не спешите, не спешите, молодой человек. Сейчас всё сами поймете.

Они садятся в круг. Лёва представляет себе Гошу – таким, каким впервые встретил в детском саду: деловитым мальчиком в коротких штанишках и колготках, вечно сбившихся гармошкой.

– Привет, – говорит ему Гоша.

Старик нагибается и щелкает тумблером. Зажигается экран, и комнату наполняет слабое жужжание. Тон постепенно меняется, экран пульсирует в такт. Почему-то в голове всплывает: жалко, не попрощался с Шуркой, – но Лёва старается не терять из виду Гошу, который становится все старше и старше. Вот он уже в об-грушной форме, принимает боевую стойку. Мерное мерцание и вибрирующий гул словно раскачивают комнату. Левины глаза прикованы к тонератору, пальцам передается дрожь Марининых и Никиных рук. Гоша уже выглядит так же, как при последней встрече, но облик его расплывается, скользит, ускользает. Монотонная пульсация словно усыпляет Лёву, он крепче сжимает Маринины пальцы и старается вернуть Гошу. Лёву подташнивает, веки словно налиты свинцом: надо было ей сказать, – он хочет посмотреть на Марину, но не может повернуть голову, хотя нет, все-таки может, но никакой Марины нет, и комнаты нет тоже, лишь какие-то вращающиеся колеса – откуда они здесь? Что за ерунда? Нет, конечно, никаких колес, но ничего другого тоже нет, Лёвины пальцы хватают воздух: наверно, я просто закрыл глаза, надо их открыть, вот и все, – думает Лёва, но уже знает, что смотреть, в сущности, не на что: вокруг нет ничего, кроме огромной бескрайней пустоты, что пульсирует слева и справа, клубится за спиной, распахивается перед самым лицом. Здесь нечем кричать, не на кого надеяться. Из последних сил Лёва пытается вызвать в памяти Гошино лицо, но почему-то видит Марину: в модных мертвых джинсах, со школьной сумкой через плечо. Она улыбается, и Лёва хочет позвать ее, но вместо слов рот заполняет пустота. И та же пустота черной воронкой проглатывает его.