Может быть, никто из них больше не хотел атаковать Илидора, но не осмеливался тронуть Жугера. А может быть, машины, привыкшие иметь обо всём своё мнение, считали, что в конце каждый должен остаться один.

Основательно ухекавшийся хробоид шел в атаку, довольно медленно и словно не веря, что он до сих пор не поймал себе ничего на обед. Жугер был страшен, Илидор видел его вблизи только миг, но такое лицо, раз узрев, не забудешь: изрытое багровыми ямками, на лбу вздувшиеся вены, торчащая во все стороны борода, перекошенный воплем рот, глаза… глаза – как бесконечная пропасть, глаза садиста и душегуба, но не безумные, совсем не безумные, а только яростные до белизны и оттого еще более страшные.

Илидор не придумал ничего умнее, чем заорать и ткнуть в сторону Жугера мечом, а тот, уже заносящий топор для нового удара, сбился и тяжело отшатнулся-отпрыгнул. Дракон взлетел, бросился вправо-влево, развернулся, взмыл вверх и упал вниз, за спиной Жугера, едва коснувшись задними лапами камня, бросил меч, схватил гнома за локти, нещадно дернул назад и вверх. Жугер взвыл, его злосчастный топор снова громыхнул по камням и остался лежать. За миг до того, как хробоид примерился и кинулся в атаку, Илидор сгрёб вопящего гнома в охапку и поднял в воздух. Жугер дрыгал ногами, пытался царапаться и кусаться, но куда там гномским зубам и ногтям против драконьей чешуи. Держа его под мышки, Илидор сделал еще один круг над головой хробоида, потом второй, заманивая его гномом, как наживкой, ближе и ближе к обрыву, и вымотавшийся огромный червь больше не делал больших прыжков и разворотов через полпещеры, он просто полз за гномом, а дракон еще умудрялся то и дело постукивать им по костяному гребню хробоида, отчего Жугер орал еще громче – теперь не воинственно и не яростно, а испуганно и отчаянно.

Жугер еще успел увидеть у себя под ногами пропасть и пожелать Илидору вечно вариться в лавовой реке – за миг до того, как дракон разжал лапы, и гном полетел в реку лавы сам, а следом за ним полетел гигантский хробоид. Может быть, они сварились в реке или убились от удара об неё, а может быть, разбились о стены по пути – этого уже никто никогда не узнал.

Илидор, пошатываясь даже в полете, кое-как приземлился на большой валун перед машинами и скрещами, пригнул голову на длинной шее, не то изображая вежливый поклон, не то рассматривая их.

Машины и гномы-машины, жалкие и покореженные, с оторванными конечностями и вмятыми пластинами, окровавленные, истекающие лавовыми слезами, без сил опускались наземь или облокачивались на других, которые еще могли стоять на своих ногах, на колёсах, на лапках. Головы полугномов-полумашин оборачивались к тому, кто должен был стать их общей жертвой, но вместо этого разделил и снова объединил их, позвал в новую битву, которую сам же начал и сам закончил… Что скажешь теперь, искатель и вдохновитель, золотой дракон? Объяснишь ли нам, что это было и что будет дальше? Ты наверняка знаешь это, дракон, нашедший в нас нечто большее, чем мы сами хотели видеть, вдохновивший на нечто более сложное, чем всё, на что хватило бы наших собственных устремлений!