Своим огромным телом Эжен почти полностью загораживал Читу, Славке были видны только её безвольно покачивающиеся икры и белые с налипшими травинками ступни.

Яна перебралась на край кровати, присев возле спинки, и следила за процессом с таким умилением, словно перед ней стояла коробка с котятами. В какой-то момент она повернула лицо к Славке и, подёргиваясь всем телом в такт движениям толстяка, скорчила страдальческую гримасу. Она изображала Читу.

Славка смотрел.

Гости если, пили вино, то и дело весело комментируя происходящее. Парень с фиолетовыми волосами страстно целовал свою подругу, шаря рукой в вырезе её платья. Воевода Михаил, Якут и другой охранник плечом к плечу стояли в карауле возле стола, с плотоядными улыбками наблюдая за неутомимым Эженом и его жертвой. Ника пританцовывала на стуле и, коверкая слова, напевала Славкину песню.

* * *

Гости разошлись далеко за полночь.

Читу с разрешения Ники увёл с собой кто-то из мужчин-гостей. Клетчатый к Славкиному облегчению так нахлебался вина, что его, бесчувственного, гвардейцы унесли во дворец. Белобрысый и оставшиеся охранники быстро убрали все следы ночного пиршества. Затушили костёр, унесли стол, стулья и продукты, даже прибрали мусор. И только кровать осталась стоять под фонарём.

На кровати храпел Эжен, которого так и не смогли разбудить. Ника требовала унести его во Дворец вместе с кроватью, но воевода уговорил хозяйку оставить толстяка отсыпаться до утра под «присмотром» привязанного к столбу Славки.

Ночь была душной и абсолютно безветренной.

В наступившей тишине Славка медленно приходил в себя. Комары и настырный ладожский гнус пировали на его беззащитном теле. Но он даже был рад этому — боль от многочисленных укусов хоть в какой-то степени заглушала ту, другую, боль, которая, обжигая всё, кипела внутри него.

Украли статус, свободу, песню и даже фальшивую невесту у него украли. Обворованный с ног до головы, лишённый права на что-либо, он стоял под светом уличного фонаря и кормил не ведающих насыщения кровопийц.

* * *

А под утро со стороны Петербурга пришла гроза.

Сперва очень далеко, там, где заканчивался берег и дальше-дальше по-над водой, начало беспокойно ворочаться под своей свинцовой простынёй древнее Озеро. Едва уловимый гул катился из-за почерневшего на Западе горизонта. Тяжелогружёный поезд ещё только-только вышел из своего депо; первые ряды озёрного войска только-только поднялись в очередную атаку. Но теперь это был уже не ровный монотонный рокот, как в обычные слабоветреные дни. Теперь этот грозный тяжёлый звук рос, набухал, ширился.