– Кто-то должен сделать все по правилам.

Ветеран поднял вверх знаки различия баши, как святую реликвию. Абулурд вытянулся по стойке «смирно». Вориан выступил вперед. Хотя он выглядел почти вдвое моложе Абулурда, он вел себя с подобающей солидностью и уверенностью в себе.

– Абулурд Харконнен, в признание вашей доблести, изобретательности и храбрости, которые вы проявили во время недавних боев в Зимии – не говоря о бесчисленных других доказательствах вашей верной службы Лиге в Армии джихада в течение всей вашей военной карьеры, – я с радостью и гордостью присваиваю вам высокий чин баши четвертого ранга. Думаю, что ни один солдат Армии джихада не заслуживает этого больше, чем вы.

С этими словами Верховный баши Атрейдес прикрепил знаки различия к мундиру Абулурда, а потом развернул новоиспеченного военачальника так, чтобы он обратился лицом к присутствующим.

– Внимательно смотрите на нового баши, – сказал он, положив руку на плечо Абулурда. – Он совершит еще немало подвигов во благо Лиги Благородных.

Аплодисменты были жидкими и неубедительными, но молодой баши не обращал на это ни малейшего внимания. Он видел только отцовскую гордость в глазах Вориана. Ничье отношение не волновало его больше, даже отношение к нему со стороны отца и брата.

Теперь Вориан обратился к другим военачальникам, к официальным лицам Лиги и даже к Видаду:

– После того как я стал свидетелем мужества и доблести баши Харконнена во время недавнего кризиса в Зимии, я вспомнил о славных деяниях и подвигах его деда, Ксавьера Харконнена. – Он сделал паузу, словно ожидая возражений. – Я был близким другом Ксавьера и знаю, насколько он был верен делу джихада, делу всего человечества. Я также доподлинно знаю, что имя его было намеренно очернено, а истина была скрыта по политическим соображениям. Теперь, когда джихад закончен, я не вижу причин упорствовать в этой лжи и защищать людей, которые давно уже мертвы. Я предлагаю создать парламентскую комиссию для реабилитации имени Харконнена.

Он скрестил на груди руки. Абулурду хотелось броситься Вориану на шею, но он сдержался, соблюдая должный церемониал.

– Но, Верховный баши… с тех пор прошло восемьдесят лет! – сказал Великий патриарх Боро-Гинджо.

– Семьдесят шесть. Но какое это имеет значение? – Вориан жестко посмотрел в глаза Ксандера Боро-Гинджо. Естественно, этот человек не заинтересован в выводах такой комиссии. – Я и так слишком долго ждал.

Потом – как это бывает, когда среди ночи вдруг где-то поблизости разбивается окно, – в тишине зала произошло нечто, омрачившее радость Абулурда Харконнена. Растрепанный мужчина с аристократическим лицом буквально ворвался в зал заседаний.