Надо сделать вдох. Надо подняться. Не ради него, мертвецы, оказывается, тоже лгут, но ради девочки, дыхание которой опаляло Ежи. Вот ведь… и пол-то грязный, и холодный, еще простудится, а ей нельзя.

Надо. Встать.

Только сил нет.

Свои ушли… все до капли. А ему, помнится, еще интересно было, каково это, когда маг себя до донышка вычерпывает, когда выгорает да перегорает.

Было.

Узнал вот… противно, будто… будто саму душу изнутри потянули, но не вытянули, и осталась она, на куски подранная.

Дышать.

Губы разлепить.

Странно, что он еще в сознании пребывает. Но оттого не легче.

А губы склеились. Наверное, так и правильно, иначе заорал бы во весь голос от страха и боли, от безысходности. Так же… вот вдохнуть не выходит.

Разве что малость.

— Умры, — на грудь запрыгнула Фиалка, которая показалась вдруг невыносимо тяжелою. Подумалось, что, стало быть, сам он, Ежи, сделался хрупок, если тонкие лапы её того и гляди пробьют, что сукно кафтана, что кожу, что мышцы.

— Ум-ру, — выдавил он и сделал-таки вдох.

С трудом.

Почудилось, что там, внутри, все заскрипело, застонало, грозя рассыпаться, будто он, Ежи, в одночасье стал вдруг древним старцем.

— Мру-ы-ы!

Для такой крохи голос у Фиалки оказался на редкость громким, нервическим, и этот голос отпугнул тени, которые сунулись было за порог.

— Умр-р-ра! — заворчала она, все быстрее перебирая лапками. И от каждого толчка их из Ежи выходил воздух. А когда весь выйдет, тогда-то Ежи и не станет.

В конец.

Он пытался помешать, но кошка была сильнее. Вот ведь… и ему оставалось лишь вдыхать.