…дом.

И ведьмин лес заветной колыбелью.

Город.

Реку.

Все видит… так не бывает. Это бред предсмертный, не иначе.

— Вот дуралей, — этот голос мешает смотреть: стая окружает человека, который боится, и даже издали Ежи слышит эхо этого страха. Но почему-то человека не жаль.

Напротив, Ежи знает — так правильно.

Что правильно? Позволить нежити сожрать живую душу?

— Она давно уж не живая, — возражают ему.

— Кто ты? — Ежи складывает крылья, которых у него нет. И оборачивается. Но вокруг лишь лес. Поднимаются к небесам старые сосны, и во тьме кора их светится слабо, то ли сама по себе, то ли лунным отраженным светом.

— Я тот, кому, наконец, будет дозволено покой обрести, — он все еще старик, только уже не грязный, измазанный черной землею.

Пожалуй, что обыкновенный.

Таких стариков в каждой деревне сыщется, чтобы в одежде простой из небеленого полотна, свита расшита зеленой да красной нитью. Пояс широкий бляхами серебряными украшен. На ногах — сапоги юфтевые. Борода стрижена коротко, а волосы вот длинны, заплетены в косы.

— Святогор, — голос его звучит громко и ровно.

— Ежи, — отвечает Ежи.

И вопросов у него множество, хотя… кажется, он знает ответы. Только все одно ему нужно услышать, что знание это верно.

— Силен, — Святогор произнес это с немалым удовлетворением. — Стоило ждать.

— Меня?

— Кого-нибудь.

— Ты ведь мог и раньше…