Мэр и судья снова поглядели друг на друга. Элиза Стем-Фулькер повернулась к Торо и, не выпуская руки мужчины, выпрямила спину, как будто хотела придать происходящему официальность, а затем действительно затянулась трубкой. Задержав дыхание, она на миг закрыла глаза, выпустила дым через нос и снова поглядела на Торо, и… «Боги, – подумал потрясенный Ори, – боги», – она улыбнулась.

– Ну и что ты творишь? – спросила она снисходительно, как добрая учительница. – А потом что будет, ты подумал? – Тут она поглядела прямо в лицо Торо, опять улыбнулась, сделала еще затяжку, задержала дыхание, насмешливо склонила набок голову и приподняла бровь. – А?

И тут Торо выстрелил в упор.

Когда пуля вошла в тело женщины, ее любовник подпрыгнул и с силой прикусил губу, но не сумел промолчать, – писк, похожий на кошачье мяуканье, вырвался из его груди и перешел в стон. Мужчина сидел и держал свою возлюбленную за руку, а та истекала кровью, запрокинув голову. Табачный дым струйкой выходил из ее раскрытого рта, а пороховой дым серной пуповиной на мгновение соединил ее голову с рукой Торо. Судья держал ее руку, чуть не плача, но потом справился с собой и заставил себя взглянуть на Торо.

Ори стоял, словно оглушенный, но в нем уже назревало сознание того, что они сделали дело и остались в живых. Мысль о том, что еще не поздно спастись, сверлила его неотступно. «Так идем же».

– Следи за ним, – сказал Торо, и Ори поднял пистолет. Торо принялся расстегивать ремни, которые удерживали тяжелый железный шлем. Ори не верил своим глазам: Торо снимал маску! – Не спускай с него глаз.

Во второй раз, без приспособлений, которые делали его таким раскатистым, голос Торо, казалось, дрожал, напоминая человеческий.

Что-то изменилось в комнате, когда Торо приподнял металлическую штуковину и, разорвав магический поток, снял ее с себя, как водолаз снимает свой тяжелый медный шлем. По плечам рассыпались мокрые от пота женские волосы.

Взгляд Ори был направлен на женщину, а его револьвер – на судью. Он уже давно перестал чему-нибудь удивляться.

Торо, разумеется, была переделанной. Она повернула голову – вся высохшая от прожитых лет и обид, превративших ее в Торо. Лицо было застывшим и голодным, как у зверя. На Ори она не смотрела. Сев на скамеечку для ног напротив судьи, она отложила свой рогатый шлем.

Над бровями у нее были приделаны две детские ручонки, которые вяло шевелились, играя влажными волосами. Когда шлем был надет, руки вытягивались и прятались в рога. Сейчас они покачивались перед лицом женщины, точно паучьи лапки.