Он отхлебнул снова, чувствуя, как спиртное обжигает саднящую гортань. Все равно что снять стекляшки с мозга: все сразу становится мутным пятном. Так, что не приходится видеть перед собой лицо Лидди или Май. Думать о том, что они скажут. Ставить их рядом с тем, во что он превратился. Бояться того, что он может с ними сделать. Проще делать свое дело, когда ты пьяный. Или проще сваливать вину? «Я был пьян, так что ничего не соображал». «Я был пьян, так что не мог сдерживаться». «Я был пьян, так что, фактически, не был самим собой»… хотя на самом деле, когда он был пьян, он был самим собой гораздо больше, чем когда был трезвым. Он становился самим собой только тогда, когда напивался.

Если говорить начистоту, он был таким человеком, который все ломает. Он пытался убежать от этого еще со времен Стирии, и все, что у него получалось, – это с разбегу налетать на ту же самую стену, снова и снова. Он убеждал себя, что будет безопаснее, если Лидди и Май останутся в Инглии, а он будет здесь. Убеждал себя, что делает это ради них… Все лучше, чем признаться, что есть и другой вариант: что он делает это ради самого себя.

Эти двое все цеплялись друг за дружку с отчаянной силой, словно пытаясь как-то отсрочить окончательное расставание. Броуд ощутил пощипывание сентиментальных слез в глубине переносицы, когда растаскивал их руками, онемевшими от холода. Онемевшими от пьянки. Но он все равно сделал это.

– Я тебя люблю! – выкрикнула женщина, когда один из других сжигателей утаскивал ее прочь, а Броуд принялся подталкивать ее мужчину вперед, к Цепной башне. «Я тебя люблю»… Словно ее любовь могла превратиться в подушку и уберечь его, когда он ударится о мерзлую землю.

За гневным ропотом толпы, слабо доносившимся из-за полуразрушенных стен Агрионта, слышался лай собак. Эти были кровожадны в другом роде. Теперь они бродили по улицам стаями, одичавшие не меньше людей. Волки и лисы тоже стекались из холодных лесов и полей в город, где можно было уловить проблеск огня, унюхать запах крови. Пробравшись сквозь толпу под стенами, животные бросались вперед, чтобы подлизать полузамерзшие брызги у основания башни.

Броуд стащил стекляшки, чтобы дрожащей рукой потереть основание переносицы, но запах чувствовался и без стекляшек. Его можно было уловить за несколько улиц, даже на холоде: место казней. Место, где земля выносила падающим свой окончательный приговор.

Его это больше даже не шокировало. Часть рабочего дня, все равно что драить баки в вальбекской пивоварне. Невыразимое стало обыденным.