– Тяжелый день?

Судья сидела в своем кресле – том кресле, где когда-то сидел Ризинау, где еще раньше сидел король, том кресле, из которого она провозглашала вердикты и выносила приговоры, – закинув одну босую ногу на избитый кувалдой стол. В ее руке была трубка с шелухой, она глубоко затянулась и выдула огромное облако сладкого пахучего дыма, от которого у Броуда защекотало в гортани, захотелось кашлять, захотелось сблевать, захотелось ухватиться за свое лицо и драть его ногтями. Она откинула голову на спинку, вытянув длинную, тонкую шею. Броуд мог бы поклясться, что видит, как на ней пульсируют толстые вены.

– Ты мучаешься, – сказала она, искоса глядя на него.

– Со мной все в порядке.

Он действительно это сказал? Да нет, вряд ли он мог такое сказать. Он был настолько не в порядке, насколько это вообще возможно. Даже больше, чем в Стирии. Он обещал не ввязываться в неприятности – но если жизнь его чему-то и научила, так это тому, что из него дерьмовый держатель обещаний.

– Сегодня шестьдесят пять, – пробубнили его губы.

– Завтра будет лучше.

Говоря «лучше», имела ли она в виду, что они убьют меньше людей? Но у него было ужасное чувство, что она имела в виду, что их будет больше.

Трубка была у него в руках. Он не помнил, как ее взял, но она была у него. Он затянулся так глубоко, как только мог, набрал полные легкие, полную голову – и потом, когда он выдул дым, все внутри онемело.

– Это нелегко, – сказала Судья. – Поверь мне, я знаю, что это нелегко.

Только что их разделял стол. Она что, проскользнула под ним, как змея? Или он сам перелез через него сверху?

– Но если бы нужная работа была легкой, она была бы вся переделана давным-давно.

Ее черные глаза, казалось, глядели прямо сквозь него. Видели его вину, его ужас, его черные воспоминания. В ее глазах не было сомнений – только огонь. Только уверенность, ослепительная как никогда. Или это было его собственное отражение?

– Знаешь, почему меня зовут Судьей? – спросила она, и ее кулаки были стиснуты, а зубы оскалены, словно каждое слово причиняло ей боль. – Потому что для того, чтобы мир изменился, кто-то должен вынести вердикт. Кто-то должен похоронить собственные чувства и приговорить прошлое к смерти.

Он ощутил ее руку, легко прижавшуюся к его нагруднику.

– И кто-то должен выполнить этот приговор. Не потому, что он этого хочет. Потому, что это должно быть сделано, а мы подходим для этой задачи…

Они были одни в этом огромном пространстве – одни среди пустых скамей, пустых галерей, пустых лозунгов. Эхо их голосов шепотом возвращалось к ним из темноты.