«Меч»

Меч. Меч? Ну да, меч.

Оборачиваясь, я подумал, как переместить меч к бурбону — по-прежнему опасаясь брать клинок в руки. Но как оказалось этого не требовалось — Николаев был уже рядом, а меч парил рядом с ним в воздухе. Ну да, направленная левитация — довольно простой конструкт, похожим по принципу меня совсем недавно Георгий ударил в спину в мире отражения.

Изуродованный разъедающей изморозью кровавый меч между тем опустился на ледяной пол совсем рядом с рукой Чумбы. Умирающий бурбон и умирающий меч. Они, похоже, нашли друг друга. Пальцы бурбона подрагивали, но сил, чтобы взять меч, не хватало. Поэтому я пододвинул его руку, помогая.

Когтистые пальцы дернулись, ладонь Чумбы перехватила рукоять затухающего меча. Глаза бурбона в тот же момент распахнулись и вновь загорелись — сила Крови, заключенная в мече, вернула жизнь в его тело, а в ответ сила Крови, живущая в бурбоне, отторгнула ледяной яд из клинка. Вот только ни у одного из организмов уже не было сил на жизнь — и поэтому, помогая друг другу выжить, душа и сущность Чумбы, опять же силой не желающей умирать Крови, переплелась с сущностью меча.

Полежав немного, воспринимая новую для себя реальность бытия, Чумба прыжком — со спины на ноги, встал.

«Ты Чумба, или теперь Оружие?» — поинтересовался я у бурбона.

«Я теперь Чумборужие, хозяин. Как хочешь, так и называй — можешь даже флюгегехайменом. Все как пожелаешь», — ответил бурбон. Который теперь был и Чумбой, сохранив почтение поданного, и мечом, сохранив его (мой) стиль общения.

«Смотри в оба, флюгегехаймен, нам сейчас предстоит непростой разговор»

«Есть смотреть в оба, хозяин», — в голосе меча-Чумбы все более явно проскальзывали так знакомые мне насмешливые интонации.

Насчет непростого разговора я, конечно, же имел ввиду претензии, которые хотел озвучить Николаеву и Елизавете. Причем справившись с собой в вопросе передачи Николаеву оставшегося от Георгия клинка, сейчас сдерживаться я совершенно не собирался. Потому что если кто-то конкретно переел рыбного супа до такой невероятной, даже неоцениваемой нормальными словами охамевшей степени, я не смогу промолчать. Даже если судьбы мира на кону как цена моего спокойствия.

Просто не делаются так дела, и они оба должны это понимать.

Елизавета, впрочем, прекрасно мое состояние чувствовала. Она легко, едва касаясь носками ледяного пола, подбежала и положила руки мне на плечи, заглядывая в глаза.

— Прошу, удержись от резких суждений. Я тебе все-все-все объясню, — произнесла Елизавета. И я вдруг почувствовал знакомое эхо ощущений.