Они считали, что подниматься на гору Павлина не имело смысла. «Вас или посадят, или убьют», — как сказала Соня. Но когда шестеро путников решили, что все равно попытаются это сделать, им дали четкое указание, как найти убежище в ночи лета на запад. Это была метеостанция на юге Жемчужной земли, сказали им бакхёйзенцы. Там обосновались последователи Богданова.

Сердце Нади упало, когда она услышала это слово. Она ничего не могла с собой поделать. Несмотря на то что у Аркадия было множество друзей и последователей, никто из них, очевидно, не знал, где он находится. И тем не менее она не смогла уснуть в ту ночь, ее желудок стягивался тугим узлом. На рассвете она была счастлива вернуться к самолетам и двинуться в путь. Повстанцы из Бакхёйзена снабдили их таким количеством гидразина, кислорода и замороженного провианта, что они с трудом оторвались от земли.

Их ночные полеты стали казаться какими-то странными ритуалами, словно они изобрели какой-то новый вид паломничества. Самолеты были такими легкими, что их сильно трясло от порывов западного преобладающего ветра. А иногда их сносило то вверх, то вниз на десять метров, отчего нельзя было долго спать даже тем, кто не управлял самолетом, — резкое падение или подъем, и приходилось снова просыпаться в темной тесной кабине и видеть из окна черное небо или беззвездную черную землю. Они почти совсем не разговаривали.

Пилоты сидели ссутулившись, расходуя свою энергию на то, чтобы следить за местоположением другого самолета. Двигатели жужжали, ветра свистели над длинными гибкими крыльями. За бортом было шестьдесят градусов ниже нуля, давление — всего 150 миллибар, воздух — ядовитый, а на черной земле — ни единого убежища в радиусе многих километров. Надя некоторое время сидела за штурвалом, затем отходила в заднюю часть кабины, отворачивалась и пыталась поспать. Щелчки ретрансляторов по радиосвязи, вкупе с общими чертами положения, в котором они оказались, не раз напоминали ей о времени, когда они с Аркадием сражались с бурей на «Стреле». Она видела его, расхаживающего по дирижаблю голышом, с рыжей бородой, смеющегося, окруженного облаком частиц, летающих по гондоле. Затем 16Д вдруг дергался, вырывая ее из сна, и она снова ворочалась с неуютным чувством страха. Она могла бы сесть за штурвал, но Илье хотелось управлять самолетом не меньше нее, по крайней мере, в первые пару часов своей смены. И ей не оставалось ничего, кроме как помогать ему следить за вторым самолетом, который должен был все время находиться в километре по правому борту. Им редко удавалось связаться с другим 16Д по радио, но они контактировали при микропорывах и сводили переговоры к минимуму — к ежечасным выходам на связь или запросы в случаях, если один из самолетов отставал. Иногда глубокой ночью казалось, что они жили так всегда, и трудно было вспомнить, каково было жить до мятежей. И сколько так прошло — двадцать четыре дня? Всего три недели, но ощущение было такое, будто прошло пять лет.