Они ехали по Дуврскому проливу так быстро, как могли, все так же следуя по спуску Кале — Мишель прозвал так их уступ. Но скорость была раздражающе медленной, это была отчаянная попытка продраться на марсоходе мимо обвалов, покрывающих всю узкую террасу; повсюду были разбросаны камни, и потоп поглотил землю, что лежала слева от них, и продолжал сужать уступ с заметной скоростью. Перед ними и позади них обваливались стены утеса, и не раз отдельные камни врезались в крышу машины, заставляя их подпрыгивать на месте. Существовала большая вероятность того, что в них попадет и более крупный камень, который раздавит их как букашек, без какого-либо предупреждения. От этой мысли всем было не по себе — только Энн она доставляла удовольствие. Теперь ее оставил даже Саймон, который присоединился к общим навигационным усилиям и стал выходить на разведку с Надей, Фрэнком или Касэем, довольный, как ей казалось, тем, что у него появилось оправдание не быть рядом с ней. А почему бы и нет?

Они тряслись со скоростью в пару километров в час. Ехали всю ночь и весь следующий день, даже несмотря на то что мгла рассеялась до такой степени, что их можно было заметить со спутников. Другого выбора у них не было.

Затем они, наконец, одолели Дуврский пролив, и Копрат снова раскрылся перед ними, предоставив некоторую свободу. Потоп теперь бурлил в нескольких километрах к северу.

Когда наступили сумерки, они остановили машину после сорока с лишним часов непрерывного движения. Они встали и потянулись, пошевелили ногами, отошли в заднюю часть марсохода и вместе поужинали разогретой в микроволновке едой. Майя, Саймон, Мишель и Касэй находились в приподнятом настроении, довольные тем, что им удалось пройти пролив; Сакс был таким же, как всегда; Надя и Фрэнк — немного угрюмее обычного. Поверхность полужидкой массы на некоторое время замерзла, но ее все еще было слышно и никто не мог говорить без боли в горле. Поэтому они ели, сосредоточившись на своих малых порциях, общаясь лишь обрывками фраз.

В конце их молчаливого ужина Энн с любопытством оглядела своих товарищей, вдруг почувствовав восхищение людской способностью приспосабливаться к разным условиям. Вот они ели свой ужин, переговариваясь под низкий гул, доносящийся с севера, создавая идеальную иллюзию праздничного ужина в столовой; это могло быть где угодно и когда угодно, их лица сияли от общего успеха или просто от удовольствия совместного ужина — в то время как за пределами их помещения ревел разрушенный мир, а обвал мог похоронить их в любое мгновение. И тут она поняла, что приятная и безопасная обстановка столовых всегда противопоставлялась подобному окружению, катастрофическому фону из вселенского хаоса; такие минуты спокойствия были столь же хрупки и мимолетны, как мыльные пузыри, обреченные лопаться почти так же быстро, как, надуваясь, являлись в этот мир. Компании друзей, комнаты, улицы, годы — всему этому когда-то наступал конец. Иллюзия устойчивости создавалась совместным усилием, направленным на то, чтобы игнорировать хаос, в который все было заключено. И они ели, говорили, наслаждались компанией друг друга; так же было в пещерах, в саваннах, в жилищах, котлованах и городах, разрушенных бомбами.