— Не ведаю. Но когда Мануил давал мне его, он был очень спокоен.

— Значит, там недобрая весть, — окидывая парнишку суровым взглядом с головы до пят, вздохнул военачальник. — Если так, Великий амир казнит тебя. Давай свиток. Я сам передам ему. Быть может, меня, в память о прошлых заслугах, он помилует.

Между тем от шатра уже неслось грозное:

— Вестник? Где вестник?

Мурза принял из рук парнишки пергамент, прикрыл глаза, должно быть, вспоминая все лучшее, что было в его жизни, и, развернувшись, зашагал, спеша предстать пред грозные очи Повелителя Счастливых Созвездий.

Весь лагерь замер в ожидании то ли очередной смерти, то ли щедрой награды. Несколько минут было тихо, лишь перешептывались между собой воины, фыркали кони, да где-то вдалеке надсадно орал ишак, которому не было дела ни до императоров, ни до Великих амиров. Спустя несколько минут полог шатра распахнулся, мурза, бледный как полотно, вышел и кивком головы подал знак приближенным Железного Хромца занять свои места подле владыки.

— Я получил, — холодно начал Тимур, — послание от императора Мануила. Не стану читать его полностью, оно полно ромейских учтивостей, за которыми ложь и пустота, и укоров, которые слабый всегда делает сильному. Но вот что он пишет.

«Я был рад назвать тебя собратом, ибо имел случай узнать и справедливость, и могущество твое. Дружба моя была искренней, и я не желал иного жребия ни себе, ни стране моей, ни народу моему, как жить в мире и согласии с тобой, Великий амир, с детьми, внуками и правнуками твоими. Но кровь воителей Божьих, умерщвленных в Смирне, пала на меня, и она жжет сердце мое и язвит душу. Ты желал ополчиться на меня, дабы искоренить правого на троне Цезарей, и я готов против могучего оружия твоего выставить силу духа и крепость веры моей. Если поклянешься ты тем, что свято для тебя, не предавать мечу и огню великий град Константинов, готов я предаться в руки твои, не прося боле ни о чем и уповая на милость Божью и на жизнь вечную».

Тамерлан скомкал пергамент, бросил на ковер и наступил на него расшитой туфлей с загнутым носом.

— Что думаете вы об этом, мои умудренные годами и милостью Аллаха советники?

— Смерть! Смерть ему, смерть! Конями рвать изменника! На кол! В мешок с крысами!

— Я не о том спрашиваю вас, — прервал крики Тамерлан. — Император или выйдет сам, или же обратит Константинополь в крепость, где стар и мал будут драться до последнего дыхания и умирать, хоть за ногу укусив врага своего, пролив хоть малость нашей крови. Сами понимаете, это не пустая угроза.

— Я полагаю, — встал с места один из сановников, — что следует принять условия Мануила, затем в назидание казнить его у городских стен, после чего жители Константинополя сделаются куда сговорчивее, и штурм не повлечет за собой больших потерь.