— Когда ты вернешься? — открывая калитку, спросил привратник.

— Когда будет угодно Аллаху.

— Привести тебе коня?

Хасан покачал головой:

— Оставьте его для того, кому он пригодится. Прошу тебя, ихван, это хороший конь, ухаживай за ним.

Дервиш вышел за стены обители и оглянулся в последний раз, устремляя взор на священную эмблему над входом: два объединенных четками топорика, отсекающих мирскую жизнь от жизни странника, идущего путем Истины, сума для подаяний — символ аскетизма и ежедневного усердия в накоплении знаний, и небольшой значок, венчающий эмблему — маленькую литеру, обозначающую великое Он.

Хасан вздохнул и пошел туда, откуда недавно появился. Лишь на минуту он остановился, поднял с земли саблю, обнажил клинок до половины и прошептал:

— Зло подобно тени, его можно видеть, но фактически его нет.

Хасан поискал взглядом, нашел молодую смоковницу, широко раскинувшую ветви над обломками скалы, взобрался по каменистому склону и повесил оружие меж зеленой листвы. Он хотел еще что-то сказать, но тут в голове его раздался насмешливый голос:

— Привет участникам забега Константинополь — Ад! О, Хасан, а что это за, как бы это покультурней выразиться, инжирина там, на ветках произросла? Какой Мичурин скрестил фигу[50] с благородным клинком?

— Сергей, да заставит тебя Аллах молоть языком кофе для всех дервишей Востока! Что это ты встрепенулся в такую рань?

— Так надо. Мы ж такси вызвали. Как там: «Такси Асур. Ты не успеешь дочитать суру, как мы уже рядом». Дай маячок, чтобы мы не промахнулись.

— Погоди, дай я хоть удалюсь от рибата. Ты представляешь, что здесь начнется, если вы свалитесь с неба в обнимку с джинном на глазах у правоверных, собравшихся для намаза.

— Да как скажешь. Сколько годить-то?