– В следующий раз будешь осторожнее, – сказал ей отец, отрезая кусок курицы, но глядя на подбородок Сесили. – Останется шрам. Жаль. Прямо на лице.

Здесь Сесили понадобилось немало отваги, потому что она знала: на этом разговор окончен. Ее отец сказал ей не допускать больше этой ошибки и сказал о ее ошибке что-то такое неуловимо жестокое, что могло сойти просто за наблюдение со стороны, но что останется с ней очень надолго («жаль», – будет думать она в ту ночь, тщетно пытаясь уснуть, – «жаль»). Здесь один из ее братьев должен был сменить тему, спросить у отца совета, как решить какую-нибудь проблему в школе или на работе.

Но Сесили проглотила комок в горле, сунула руку под стол и вцепилась в ладонь среднего брата. Он сжал ее пальцы, придав тем самым ей отваги, которой ей не хватало.

– Может быть, в следующий раз мне лучше воспользоваться дверью вместо лестницы? – спросила она самым благоразумным тоном, на какой была способна.

Мать Сесили положила нож и вилку и глянула на дверь кухни.

– Мне нужно проверить чайник, – сказала она, что было глупо, потому что чайник не был даже включен, но никто ничего не сказал по этому поводу, потому что все сами пытались найти повод выйти из комнаты, и если повод одного казался глупым, то он мог оказаться глупым и у всех.

– Не нужно тебе ничего проверять, – сказал отец Сесили. – Останься. Давай обсудим идею, которую предложила Сесили.

О, это что-то новенькое. Сесили почувствовала, как у нее запульсировала рана на подбородке. Сесили обменялась взглядами с братьями, думая, не было ли это ловушкой.

– Ну, я просто подумала…

– Ты не подумала, – сказал папа Сесили, указывая на нее кончиком ножа. – Ты решила, что знаешь лучше всех.

Старший брат Сесили уставился на свои колени. Да, это была ловушка, и бежать из нее было уже слишком поздно. Сесили хотелось сказать, что она ничего не решила, что не считала, будто знает лучше всех, но это означало бы, что она начнет спорить, а спорить было еще хуже, чем решать что-то самой. Крошечная, тихая частичка ее шептала, что, возможно, она и знала лучше всех, и вообще – почему ее идеи не могут быть хорошими? Она сжала эту свою частичку и яростно, безжалостно задавила в себе.

– Прошу прощения, – сказала она, глядя на руки отца, потому что должна была смотреть на него, когда с ним разговаривала, но при этом ей нельзя было выглядеть своенравной.

– За что ты просишь прощения? – спросил он.

О, это тоже было что-то новенькое. Она посмотрела на братьев в поисках помощи, но те выглядели столь же сбитыми с толку.

Еще одна ловушка.