– Блин! – и она туда же; ну как так можно? – В ходатайстве все сказано. Юноша проявил себя с самой лучшей стороны.

– Хайнрих, я рада, что ты о нем заботишься. И он, кстати, о тебе исключительно хорошо отзывается. Но нет совершенно никакой необходимости осыпать его орденами. Ему следует служить наравне со всеми. Я не хочу, чтобы о нем говорили, будто он делает карьеру благодаря мамочке!

– Черт возьми! – не выдержал Хайнрих. – Ты, видно, хочешь, чтобы его держали в черном теле и всячески дискриминировали. Чтобы он вышел на пенсию резервным пилотом без единой награды. Этого ты хочешь? Салима, он не может служить наравне со всеми, он – лучший. Ты сама в этом виновата. Ты его родила, ты его воспитала таким. Почему он должен из-за этого страдать? Мальчик заслуживает ордена. Будь на его месте любой другой, ты бы подписала приказ, не глядя на его мамочку. Ни один гражданин Земли не может быть ущемлен в правах из-за происхождения! Вступая в должность, ты клялась это исполнять, разве нет?

Салима глухо рассмеялась.

– Речь, достойная правозащитника. Не желаешь поработать в ООН адвокатом?

– Мне и в космосе неплохо, – заметил он. – А вернусь на периметр, станет еще лучше.

– Хайни, – ей явно понравилось звать его этим детским имечком; он не мог понять, как к этому относиться, – ну посуди сам: как я это подпишу? Люди скажут: мама подарила мальчику золотую погремушку.

– А когда ты подписывала приказ о моем ордене, тебя ничего не смущало? Вдруг кто-то скажет, будто я заработал орден в твоей постели?

Она хмыкнула.

– Сегодня ты пока ничего не заработал, так что очередной орден откладывается.

– Ненадолго! – пообещал Хайнрих.

К капельницам с глюкозой добавились жидкие кашки. Разведенные, почти одна вода, но выход из голодания был вехой на пути к выздоровлению, и Йозеф радовался этим кашкам, словно младенец.

Врачи утверждали, что от иммунодефицита нет и следа, и не верили ему, когда он предъявлял им анализы, сделанные Кларой Золинген в октябре. Говорили, что печень потихоньку восстанавливается, что мозг работает нормально, и воздействие наркотика не сказалось на нем необратимо.

Теперь он уже не сомневался, что будет жить. Самое страшное миновало. О бесконечной веренице мучительных процедур в монастыре, на грани жизни и смерти, он старался не вспоминать. Но монастырские привычки остались: над своей койкой он повесил небольшую икону и молился дважды в день, утром и вечером.

В палате был компьютер, и Йозеф изучал интернет, жадно впитывая информацию об изменившемся за время его отсутствия мире. Он узнал, что Ларс Максимилиансен отстранен от должности, что флотом командует кардинал Натта, не совершая особых прорывов, но вполне успешно. Узнал и об «Ийоне Тихом», отданном под руку Хайнриху Шварцу. Шварц ему не нравился, но он не мог не признать, что порядок у него на станции был образцовый. Каково, интересно, экипажу под его придирчивым началом? На стенку, небось, лезут. «Ийон» успел уничтожить мересанский линкор, замаскированный под райский, отбить попытку мересанцев захватить рудник на Нлакисе, выиграть сражение с превосходящим симелинским флотом. Писали, что крейсер сильно поврежден в бою с симелинцами, и есть потери; в данный момент он находится на ремонте. Йозеф испереживался, ему все казалось, что уж он-то уберег бы корабль, хотя и при нем «Ийону» порой приходилось ремонтироваться.