— Не ошибся в тебе колдуняка. Знай, Петрович, что не одного тебя эта проблема волнует. ЦК тоже об этом думает и знает, в чем дело. Нет в жизни нашей молодежи трудностей, и нет у нее примера перед глазами для подражания. Веры нет, если хочешь, Петрович, в марксистско-ленинские постулаты. Атам, где вера в светлое будущее кончается, начинается фрейдистская трясина, направленная на удовлетворение низменных желаний… Не понимаешь, да?

Ильичев отчаянно затряс головой. Если бы он не знал Железнякова много лет, то подумал бы, что его берут на галимую провокацию. Но провокаторством особист никогда не страдал, да и самому Ильичеву строго-настрого запретил даже касаться этой темы. Органы госбезопасности, говорил всегда Железняков, человека, балансирующего на грани, должны потянуть к себе и в общество вернуть, а не толкнуть на преступление. Потому как раскрытое преступление, если преступника можно было спрофилактировать и не допустить злодейства, для чекиста считается браком в работе.

— Значит, рано тебе еще, Петрович, все знать. Операция здесь проводится серьезная, и в случае ее провала последствия могут быть пострашней атомного взрыва. Потому всех на Кубу и свезли — если что не так пойдет, все будут валить на американскую провокацию. Я тебе доложу, что «ящичные» у нас размещены, заперты надежно и уже приступили к работе. А вот с гаитянскими товарищами мы так поступить не имеем права. Потому им предоставлен режим свободного перемещения по городу, и ты, Петрович, должен будешь их сопровождать везде и всюду, понял?

Ильичев кивнул.

— Это не моя прихоть, и наша опергруппа за вами присмотрит. Но Преваль хочет, чтобы ты с ним это время был. Так что переодевайся в «гражданку», и вперед. Считай, что на задании.

— Пал Петрович, закажите еще по одной. — Приняв на грудь пол-литра, мэнээс Средин абсолютно забывал про заикание. — Барон Самеди, чтоб его, требует.

Ильичев опасливо покосился на отчаянно двоящегося в его глазах колдуна.

— А точно еще? — уточнил он. — А то мне после вчерашнего, когда мы мимо кладбища шли, и так начало казаться, что мертвые вдоль дороги стоят.

— Не показалось вам. — Средин тоже покосился на колдуна. — Это все он, наподнимал останков батистовских прихвостней из могил.

— А зачем? — Ильичев с трудом сфокусировал взор на собеседнике.

— Скучно ему было.

Гаитянская делегация провела в Хибаре уже неделю. Каждый день колдуна забирали в особый отдел, где в тайном подземном бункере «ящичники» вешали на него паутину проводов, что-то замеряли, записывали и высчитывали. Преваль в это время замогильным голосом исполнял какие-то гаитянские напевы, от которых у Ильичева мурашки по коже бегали. В качестве аккомпанемента колдуну выступала делегация. И чего только рьяный материалист Ильичев за эти дни не нагляделся — и стулья-то по комнате летали, и сам колдун светился, что твой праздничный салют. Несколько раз помещение наполнялась странными звуками, шедшими, казалось, ниоткуда. Но больше всего Ильичев перепугался, когда после очередной порции песнопений в лаборатории появился туман, и он готов был поклясться, что в этом тумане возникли нечеловеческие фигуры, говорившие на том же языке, что и колдун.