Чьи-то руки схватились за стихарь Афикит, и она на шаг отступила.

— Не мешайте им, — вмешался миссионер. — У тропиков считается, что одежда — помеха для растений. Не пугайтесь: на оккультные церемонии в Бавало пристойность звать не принято.

И Афикит прекратила артачиться и дала себя раздеть. Женщины увлекли ее к подножию Камня Жизни и стали, методично черпая из огромной раковины, обмазывать ее кожу той же пахучей мазью, что и Йелль. От прохлады пещеры и вязкой субстанции Афикит пробирал озноб. Она не противилась, когда женские руки пробрались между ее бедер и сосредоточились на складках ее малых губ. Время от времени женщины приостанавливали работу, энергично оглядывали ее и произносили несколько слов на своем певучем языке. Они нанесли ей мазь на шею, на лицо, на макушку. Их пальцы задерживались в ее волосах, которые их явно зачаровывали своей податливостью, гладкостью и золотым отливом. Покончив со своим делом, женщины отошли и оставили ее у камня одну. Подсыхая, вещество затвердело и образовало твердую корку, которая не располагала к движениям. Поначалу Афикит не чувствовала ничего, кроме некоторого дискомфорта, но затем по ее тазу разошелся сильный жар, разлился по всему телу, и в череп, грудь, живот вонзились пылающие шипы. Боль была такой острой, что под сиракузянкой подкосились ноги, и она упала на землю. Сквозь капли слез на ресницах она мельком увидела коричневые силуэты тропиков. Они начали с идеальной синхронностью раскачиваться из стороны в сторону и бормотать нараспев набор звуков, перекрывающий рокот потока. Среди туземцев она заметила более высокий и светлый силуэт миссионера — раздевшись, он пел и раскачивался в такт со своей паствой Бавало. Сан-Франциско и Феникс, обнявшись, стояли немного поодаль, возле грузного желтеющего сталагмита.

Афикит повертелась, пытаясь облегчить боль, но только расцарапала себе спину, плечи и ягодицы. Она чувствовала себя так, словно погрузилась в поток расплавленной лавы. Женщине захотелось узнать, как переносит этот ужасающий жар Йелль (ей пришло в голову, что точно такие же страдания терпят истязаемые на огненных крестах крейциан), и подняла глаза к вершине Камня Жизни. Увидев на месте дочери скелет, она испустила долгий вой.

Тропики раскачивались все быстрее и быстрее, не теряя слаженности своих движений, и их глухое синкопированное пение заглушало шум потока. Афикит охватила убийственная ярость, поднявшаяся из самых глубин: от ее дочери, от ее маленького чуда, остались только побелевшие уже кости, кольцо муффиев Церкви, да несколько золотых прядей волос. Эти ужасные тропики и их миссионер, эти пожиратели человеческой плоти, они отравили ее своими настоями из трав. Она забыла о боли, ухватила камень с острой кромкой, встала и заорала на стоявших в передних рядах жителей деревни. Они не расступились, они продолжали петь, ритмично покачиваясь. Изо всех сил Афикит ударила камнем в лоб какую-то женщину. Потрясенная тропикале, тем не менее, не дрогнула; тыльной стороной ладони она спокойно отерла карминовую струйку, сочившуюся из раны.