Отыскав рот, девочка увидела, что он к тому же еще и улыбается. Вот это да! Она взглянула в темные глаза мистера Катца – они тоже улыбались. Поэтому она улыбнулась в ответ. И ничего не могла с собой поделать.

– Эх, милая! Какая выразительная тишина! – сказал он на идише, и голос зарокотал у него в груди. Харриет почувствовала это, когда он обнял ее.

Она издала долгий, усталый, судорожный вздох, взяла в рот свой большой палец и спокойно уставилась на Катца.

– Посмотри-ка! – заметила миссис Катц. – Какая несправедливость! Лея и Ребекка два дня тщетно пытались ее утихомирить. Тут пришел Моррис, дал ей подергать себя за усы, и вот она уже довольна.

– Что ж, Ребекка, – улыбнулась Лея, – придется отрастить бороды. Но, папа, в чем дело? Почему ты пришел?

– Беда, – ответил Моррис Катц. – На сына Исаака Файнберга вчера напали какие-то негодяи в Майл-Энде. И прицепили ему к пальто записку «Евреи – вон!». На стене синагоги намалевали то же самое. Они не знают, как пишется «евреи», поэтому написали «йевреи». Кто-то камнем разбил витрину булочной Блума… Я не хочу, чтобы вы появлялись на улице, пока все не уляжется, понятно?

– Моррис, не хочешь ли ты сказать, что могут быть погромы? Почему? Неужели все так плохо?

– Я пока не знаю! Просто не нравится мне все это. Будь Голдберг здесь, он смог бы объединить нас. Ведь все разбиты на отдельные группировки. Рубен Сингер сказал, что видел его вчера вечером на выступлении Арнольда Фокса. Нашел, куда пойти…

– Он сумасшедший, – решительно заявила миссис Катц. – Он ничем не лучше этих безумцев из «Хиббат Зиона». Они сейчас повсюду, куда ни глянь, – везде их речи. Ты ведь их не слушал?

«Хиббат Зион» – так называлось движение евреев, призывавших соплеменников вернуться в Святую землю. Моррис Катц раздраженно махнул рукой.

– Конечно слушал, мне же надо знать, о чем они говорят! Или ты думаешь, я принимаю все, что слышу, за чистую монету? К тому же они не такие уж и безумцы, ребята из «Хиббат Зиона». Они говорят много дельных вещей.

– Голдбергу видней. Он бы не стал с ними общаться.

– Минуту назад ты говорила, что он сумасшедший, а сейчас – ему видней! Ты уж определись как-нибудь. В любом случае, ты не права. Голдберг стал бы с ними спорить, но сначала бы выслушал. Вот чего вы все не понимаете про него…

– Вы все! Кто это «вы все»? Собственную жену он называет «вы все»?

– Ладно, мне сейчас некогда, – отмахнулся Моррис Катц. – Надо возвращаться в магазин. Ребекка, возьми девочку. И помни, что я сказал, – не выходите на улицу. Заприте дверь.

Он обнял жену с дочерью теплее, чем делал это обычно, и поспешил обратно в магазин. Харриет не возражала, когда ее из одних рук передали в другие. Ребекка присела, прижимая малышку к груди и поражаясь, какое же это милое и мягкое существо, хотя минуту назад оно выло, вырывалось и билось в истерике. Харриет тотчас задремала. Во сне она жила во Фруктовом доме, и там были все: дядя Уэбстер, Сара-Джейн, Джим, медвежонок, мама и она сама, которая приказывала им всем никогда больше не оставлять ее одну.