Я кивнул.

– Тогда я спросил, не окажет ли он мне услугу, и он ответил, что, если сумеет, окажет. А хотел я, чтоб после он снова пришел со мною поговорить, и он обещал попробовать, когда я немного оправлюсь. Ну а после явился калогер, молитву читать.

Стало быть, вывели меня, привязали к столбу – вот так, руки над головой, а повыше рук пригвоздили лист с приговором… да ты, надо думать, сам подобное проделывал много раз?

– Случалось, – подтвердил я.

– Ну и со мной вряд ли обошлись как-то иначе, чем с остальными. Шрамы – вон, до сих пор видны, хотя сгладились, заплыли, конечно, со временем. Видал я много людей со шрамами куда страшнее. Тюремщики, по обычаю, отволокли меня в камеру, но я бы, наверное, вполне дошел сам. Больно, конечно, однако остаться без руки или ноги гораздо хуже. Сколько раз я здесь, в лазарете, хирургам с ампутациями помогал…

– Наверное, в те времена ты был тощим? – спросил я.

– Тощим? Не то слово! На мне, наверное, все ребра можно было пересчитать.

– Вот с этим тебе очень повезло. Спину толстяка плеть рассекает намного глубже, так что он истекает кровью, будто свинья. В народе говорят: слишком мягко-де у нас карают купцов за обвес покупателей и тому подобное… но те, кто так говорит, просто не знают, как скверно им приходится под плетьми.

На это Виннок согласно кивнул.

– А я уже на следующий день чувствовал себя почти не хуже обычного, и подмастерье Палемон пришел ко мне, как обещал. Я рассказал ему о себе – как жил до этого, чем жил, и о его житье расспросил немного. Чудно́, наверное, вести такие беседы с тем, кто тебе накануне порку задал?

– Нет. Я о подобных вещах много раз слышал.

– Он рассказал, что чем-то проштрафился перед гильдией. Чем именно, рассказывать не пожелал, но в наказание из гильдии на время был изгнан; в красках описывал, как скверно ему было, как одиноко, как он пытался утешиться мыслями о жизни других людей, вовсе не принадлежащих ни к какой гильдии, но только жалел их, а вскоре начинал жалеть и себя самого. А напоследок еще посоветовал, если хочу жить в радости и порке больше не подвергаться, подыскать себе братство по душе и вступить в него.

– И что же ты? – спросил я.

– Подумал я и решил сделать, как он советует. И когда меня выпустили, поговорил с мастерами из множества гильдий, приглядываясь да выбирая, а после обратился с просьбами к тем, кто, по моему разумению, мог бы меня принять – к мясникам, например, к свечникам. Только никто меня к себе брать не захотел. Одни – потому что староват уже для ученичества, другие – так как денег на вступительный взнос не имею, третьи, на спину глядя, думали, что от поротого только и жди беды…