– Нет, сьер.

– Допустим. Возможно, так оно и есть. – (Как странно было обнаружить, что с тех пор я столь разительно изменился!) – Что ж, Оуэн, поскольку ты меня не знаешь, неплохо бы мне побольше узнать о тебе. Скажи, где ты родился, кто были твои отец и мать и как ты нашел место в этой харчевне?

– Отец мой был лавочником, сьер. Жили мы возле Старых Ворот, на западном берегу. Когда мне исполнилось десять или около того, отец отдал меня в люди, в трактире прислуживать – так я с тех пор и тружусь, то в одном заведении, то в другом.

– Стало быть, отец был лавочником… а мать?

Лицо Оуэна по-прежнему сохраняло приличествующую официанту почтительность, однако во взгляде отразилось нешуточное недоумение.

– Матери я не знал, сьер. Ее звали Кас, однако она умерла, когда я был совсем мал. Отец говорил, при родах.

– Но как она выглядела, тебе известно.

Официант кивнул:

– У отца был медальон с ее портретом. Однажды, лет двадцати или около того, я заглянул навестить его и обнаружил, что медальон отдан в заклад. Деньги у меня имелись – заработал, помогая некоему оптимату в любовных делах, нося дамам записки, карауля у дверей и так далее. Отправился я к процентщику, уплатил долг и забрал его. И до сих пор ношу на груди, сьер. В таком месте, как наше, где постоянно толпится самый разный народ, все самое ценное лучше держать при себе. Целей будет.

Запустив руку в ворот рубашки, он вытащил из-за пазухи медальон перегородчатой эмали, называемой «клуазоне». Действительно, внутри оказался портрет Доркас – вряд ли много моложе той, моей Доркас – анфас и в профиль.

– Значит, ты, Оуэн, начал служить по трактирам с десяти лет. Однако читать и писать обучен.

– Немного, сьер, – смущенно подтвердил он. – Я часто при случае спрашивал у людей, что значит та или иная надпись, а память у меня неплоха.

– Весной, в тот день, когда к вам в гости зашел палач, ты написал кое-что, – напомнил я. – Помнишь ли, что именно?

Изрядно напуганный, официант отрицательно покачал головой:

– Точно не помню… всего лишь записку с предупреждением для той девушки, что приходила с ним.

– Зато я помню. Там было сказано: «Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей. Трюдо сказал, этот человек – палач. Мама, ты вернулась!»

Оуэн спрятал медальон под рубашку.

– Она просто была на нее очень похожа, сьер. В юности я часто думал, что когда-нибудь найду себе женщину точно такую же, как мать: я, дескать, куда лучше отца, а он ведь – поди ж ты – сумел. Однако мне это так и не удалось, и лучше отца я себя уже не считаю.

– В то время ты не знал, как выглядит облачение палача, – сказал я, – а вот твой друг Трюдо, конюх, знал. И вообще знал о палачах куда больше твоего, потому и сбежал.