Ошарашенный этими ударами Истклифф получил еще один, когда пришли выписки с банковских счетов. Сразу после свадьбы он открыл на имя Анастасии счет на сто тысяч долларов: из банковских документов следовало, что она выписала единственный чек ровно на эту сумму и сняла ее наличными. С той же почтой он получил письмо от Анастасии без обратного адреса, но с требованием, чтобы он внес на этот счет еще сто тысяч. Он сделал это сразу же, а сам уселся в вестибюле банка ждать, когда она появится. Он приходил каждый день на протяжении недели. Тщетно. Следующие известия о ней пришли в официальном отчете, который ему переслали из офиса губернатора. Она поселилась с двумя черноспинниками в буше и однажды ночью была случайно убита, когда они подрались из-за нее. Прочитав это, Истклифф достал винтовку, с которой ходил на крокодилов, выследил туземцев и снес им головы. Свидетелей не было, а потому инцидент не попал в «лесной телеграф». Зато о нем узнали в офисе губернатора – от самого Истклиффа, и губернатор решил ради доброго имени Истклиффов и межзведной репутации Эбена «причесать» дело Анастасии. Тела двух черноспинников тайно кремировали, тело Анастасии было передано Истклиффу для похоронной церемонии в узком кругу семьи, а в файлы полицейского управления Порта Д’Аржана была занесена та же информация, которую передали в городскую «Космо-Таймс», а именно, что, получив документы об аннулировании брака, Анастасия покинула Серебряный Доллар на корабле, следующем курсом на Землю.

Но хотя Истклифф избежал наказания в рамках судебной системы, судьба вынесла ему свой приговор. Меньше чем через месяц после того, как он убил двух любовников Анастасии, ему диагностировали синдром Мейскина.

Из толпы возник и приблизился к катеру высокий черноспинник в длинной синей хламиде с капюшоном и красных сандалиях. Его морщинистое лицо было исхудавшим, а черные глаза – холодными и безучастными.

– Улисс Истклифф?

Истклифф кивнул.

– Ваша палата готова, и вам уже назначен лекарь. Прошу вас следовать за мной…

Спустившись в каюту, Истклифф собрал в небольшую сумку немногие личные вещи, вернулся наверх, запер люк и перелез к черноспиннику в синей хламиде на причал. Черноспинник провел его через толпу к деревенской улочке. Под ногами крутились голые ребятишки, полуголые матери с обвисшими грудями следили за ними из темных дверных проемов, некоторые кормили грудью младенцев.

Вблизи клиника казалась еще более невзрачной, чем издали. Вымощенная плитами дорожка вела через выжженную солнцем лужайку к porte-cochere[32], столь же непривлекательным, сколь и ненужным, а примитивные двойные двери распахивались в безликое фойе. Однако дальше обстановка разительно поменялась. Коридоры, по которым вел Истклиффа черноспинник в синей хламиде, были отмыты так, что пол и потолок сияли каким-то голубоватым свечением. Собственно свет исходил от примитивных флуоресцентных трубок в потолке. Через регулярные промежутки в стенах белели безупречно чистые двери. Большинство было открыто, и можно было видеть опрятные квадратные палаты, обставленные одинаково: кровать, шкаф и стул. Практически все палаты были заняты: одни пациенты лежали пластом на кроватях, другие сидели, последние, вероятно, были на пути к выздоровлению.