Вероятно, Истклифф заснул. Когда он проснулся, утренняя прохлада сменилась удушливым жаром полдня, и в палате он был уже не один. В дверном проеме стояла статуя – высокая, облаченная в голубое и в белую маску. А над маской – черные омуты глаз, в которые он уже заглядывал.

Сефира.

Ступая с природной грацией, она подошла к кровати и длинными прохладными пальцами коснулась его руки, чтобы пощупать пульс.

– Почему? – вскинулся он. – Почему вы мне не сказали, что вы мой лекарь?

Она не встретилась с ним взглядом.

– Если бы я сказала, вы бы продолжили свой путь?

– Нет.

– Поэтому я вам не сказала.

– Что вы делали в буше?

– Все лекари живут в буше. Это наш дом. Я живу неподалеку от того места, где вы взяли меня на борт.

– Вы ездите на дриухах?

– Мы ночуем в клинике, уезжаем только на выходные, а тогда, да, приходится плыть на попутных дриухах. Вчера у меня был выходной. И так получилось, что мимо проплывал ваш катер.

– Так вы знали, что я приеду?

– Конечно, знала. Меня же к вам прикрепили. А теперь у меня для вас хорошие новости. Взятый у вас утром анализ крови однозначно показывает, что вакцинация прошла успешно.

– Какая еще вакцинация?

Не ответив, она достала из кармана халата ампулу и с нажимом провела ею по его правому бицепсу. Он ощутил легкий укол, мгновение спустя она бросила пустую ампулу в мусорный контейнер у кровати.

– Это была первая из вспомогательных инъекций. Остается еще семь, их вам будет вводить моя ассистентка через каждые два с половиной часа. Затем возьмем пункцию спинного мозга, но это просто рутинная проверка. К завтрашнему утру вы окончательно исцелитесь.

– Это смехотворно! Нельзя излечить за ночь синдром Мейскина!

– Если верить вашим колониальным врачам, его вообще нельзя излечить. Кроме того, я никогда не говорила, что его можно излечить за ночь. Имейте терпение. Утром администратор вам все объяснит. А теперь мне надо идти.

В дверях она оглянулась. Впервые с тех пор, как вошла в палату, она посмотрела ему в глаза. Встретившись с ней взглядом, Истклифф снова ощутил – за краткий миг перед тем, как она повернулась и исчезла в коридоре, – их глубину, скорбь и безграничное сочувствие. И, да, любовь, которую она к нему питала. И он понял кое-что еще. Это были глаза святой.