Над рекой поплыл колокольный благовест. Радостин, прикрывшись ладонью от солнца, вгляделся вдаль, на тот берег.

— Это в монастыре, в Белопесоцком, — определил он, — заутреня. А знаешь, я ведь вчера в Мурманск звонил, в больницу. Клиф-то наш молодцом, ходит уже.

— Да ну! — я подсёк очередную рыбёшку, на этот раз небольшого клинка. — Пора его в Москву

перетаскивать.

— Да и его гражданством пора бы заняться, — напомнил Радостин.

— Пора, — согласился я и забросил леску. — На-ка, держи. А я пойду, донки проверю. — Я сунул удочку Радостину и, взяв садок с поблёскивающей внутри добычей, направился к плёсу. Там ещё с вечера мной были расставлены донки, заряженные червём и «каракатицей» — личинками стрекозы.

Кончик ивового прута, служившего кивком первой донки, был придавлен к песку и слегка вздрагивал. Леска оказалась натянутой как струна, и я понял: попалось что-то существенное. Я подсёк и стал выбирать снасть. Если бы моя донка была снабжена всеми этими новомодными фиш-сканами, макрелингами и аквавоксами, я бы уже знал всю родословную подсечённой рыбы: её породу, размер, вес и даже наличие или отсутствие икры. Но я люблю ловить по старинке — простая капроновая леска, самодельное свинцовое грузило и обыкновенный крючок с обыкновенным, несинтетическим червяком. В такой рыбалке есть главное — предвкушение.

На этот раз попался здоровенный, килограмма под полтора жерех. Он отчаянно рвал из рук леску, но единоборство осталось за мной. Я снял рыбину с крючка и, определив её в садок, отправился ко второй донке. Её я ставил неподалёку, за выросшей возле воды метёлкой ивового куста.

Я шагнул за куст и остановился как вкопанный. В десятке метров от моей донки, прямо из песка выглядывало бурое змеиное тело. Его конец, опущенный в воду, медленно шевелился. Щупальце! От неожиданности я вскрикнул и выронил садок.

Сзади подбежал Радостин.