Подумав, что пристать к суше и начать копать могилу было бы равносильным копанию собственной могилы, Омид понял, что ему не оставалось иного выбора, как предать ее тело морю. Собравшись с последними силами, он обернул его в то, чем оно уже было накрыто, и обвязал покрепче швартовым канатом. Немного поразмыслив, он посмотрел под кормовую банку, словно знал, где находилось то, что ему было в эту минуту нужно. Будто специально для этой цели в лодке лежал небольшой, но увесистый железный диск с отверстием посередине. Омид привязал его к торчавшему концу каната и еще раз проверил все узлы. Выдержав паузу, он посмотрел на неподвижное тело и произнес вторую, последнюю фразу за это утро.

— Прости меня, Малышка! Я стал… я был единственным твоим близким человеком в течение последних нескольких дней, и я упустил свой шанс открыто в этом признаться. Мне достается положенное возмездие, а тебе — все море мира. Ты стала свободной от всего. Мы обязательно встретимся с тобой, и ты мне скажешь, как тебя звали… как тебя зовут.

С этими словами сработал рычаг его рук, и бесформенный сверток стал быстро и равномерно уходить под воду вслед за железным диском. Помимо всего страшного, с чем ему удалось хоть как-то смириться, в этом зрелище все еще оставалось что-то пугающее. В течение секунды несчастный Омид успел подумать о том, что он опять мог сделать что-то неправильно, как вдруг из темнеющего свертка показалась белая ручка утапливаемого тела, которой она словно помахала ему на прощание. Еще несколько мгновений — и море окончательно поглотило его. Ни Малышки, ни солдата, ни Омида.

Спустя несколько секунд над морем раздался крик обезумевшего человека, забывшего о всех мерах предосторожности, которые он так удачно соблюдал все эти дни, о законах физики и несовершенстве своего вестибулярного аппарата, который в сочетании с его многодневной усталостью спокойно мог сыграть с ним последнюю фатальную шутку, о собственном организме, ставя крест на своей гортани с ее голосовыми связками, о цели своего путешествия, которое у человека, не видящего возможности жить дальше, теряет всякий смысл.

Жизнь Омида подошла к концу. Подошла вплотную, слилась с ним воедино и больше не хотела расставаться. Закон Гармонии Жизни требовал сопроводить смерть души смертью тела, ведь как иначе смогло бы ходить по земле тело без души? Вот он и стал в истерике бить себя по голове, рвать на себе одежду, в кровь сдирая ногти. В голове промелькнула мысль: «Надо прыгнуть в море!», и он хотел было последовать ей, но в последний миг он вспомнил о быть может уже опустившейся на дно и упокоившейся там Малышке и понял, что ему и на дне морском нет места.