К ночи здоровье девочки резко ухудшилось. Она угасала на глазах, сжавшись в комок на постеленном Омидом покрывале и время от времени вздрагивая. Омид испугался того, как она смотрела перед собой. Он вдруг попытался представить, что она чувствовала в тот момент, о чем думала. Да, он в последнее время не раз дал возможность своим порокам проявиться, но человечность в нем не умерла окончательно. Он увидел малую долю того, что она на самом деле сейчас переживала и о чем думала, и это заставило броситься к ней, снять с себя свою куртку и дополнительно ею накрыть ее, чтобы хоть как-то показать свои чувства. От его прикосновения она сжалась еще сильнее. Он попросил прощения, сказав, что не хотел причинить ей боль, и тем не менее накрыл курткой и погладил ее по голове. Малышку мучил жар. Омид обреченно посмотрел на нее, а после продолжил движение на восток.

Свет утренней зари осветил девочку, лежавшую на дне лодки в той же позе, правда она была расслаблена и, несмотря на холодный морской воздух, уже не силилась сжаться в комок. Подняв голову и увидев ее такой, Омид замер на минуту, привыкая к первой мысли, посетившей его в этот день. Мысль эта оказалась страшной: Малышки больше не было. Ее ослабленный тяжкими испытаниями организм не смог противостоять болезни. Она умерла во сне, так и не успев согреться.

Но в разы страшнее оказалось для Омида осмысление не только того, от чего, но и почему она умерла. Причины ему были известны, но то, что способствовало ее смерти, открылось ему именно сейчас. Словно сдерживаемое все это время чарующей аурой лодки осознание того, что он сознательно лишил ее последнего шанса на спасение, вгрызлось ему в горло и стало подкатившим комом душить его. Мучения Омида были поистине сильны, однако он не смог позволить себе дать волю чувствам, не разрешил облегчить свои душевные терзания плачем, воем или криком. Он лишь стиснул зубы и время от времени ударял кулаком в дерево лодки, словно желая пробить его и вместе с невинным ребенком уйти под воду.

— Я опустошен, — признался Омид сам себе вслух.

Оказывается, он и не представлял, что значит быть полностью опустошенным. Все ранее происшедшее с ним еще можно было снести, а эту потерю он никогда не сможет себе простить. Смотря на мертвое тело девочки, ему несколько раз почудилось, что на ее месте лежит убитый им молодой солдат. Она словно делилась с ним своим телом, чтобы снова напомнить Омиду том, что он недавно совершил, и указать на определенную связь между этими двумя смертями.

«Наверное, я сам проклял свою жизнь, — с вытаращенными от ужаса глазами подумал Омид. — Все, что бы я ни начал делать после отъезда из дома, рушится и давит под обломками невинные жизни. Моя Ки, которую я так и не нашел… Малышка, так ничего и не увидевшая на своем коротком веку… Она, наверное, все это время думала о своем отце, о том, что он ей говорил, когда его уводили конвоиры, о том, что с его телом сталось… Кстати, тело… Ни Ки, ни отца Малышки я не похоронил, но я не позволю этому случиться в третий раз. Хоть ее-то я должен похоронить!»